«Как все это глупо, — думал я. — Считаешь себя этим самым гомо сапиенсом, рассуждаешь о назначении человеческой личности, но достаточно собачонке, лишенной всякого разума и снабженной лишь инстинктами, укусить тебя, как ты опускаешься до ее уровня. Только что не стал на четвереньки. Она тебя укусила, ты ее стукнул камнем. Вот вы и квиты».
— Нехорошо это вышло, — сказал я Люде. — Я не думал, что попаду. Это у меня как-то само собой получилось.
— Она всех кусает, — заступилась за меня Люда. — Что же, пусть кусается? Теперь она запомнит.
По-моему, ей тоже было жалко эту дурную псину. Уж слишком отчаянно та визжала.
Здесь небо начиналось от земли. И занимало оно значительно большее место в жизни людей, чем в городе. Но не потому, что его было так много. Просто ритм их жизни был связан с тем, что делается на небе, — жжет ли солнце, не закрытое даже легким облаком, льет ли дождь, клонит ли верхушки деревьев ветер. За погодой здесь следили не по сообщениям в «Вечернем Киеве»: «Завтра будет малооблачная погода без существенных осадков, ветер слабый до умеренного». Здесь oт погоды зависел урожай, зависело настроение людей, зависело их материальное положение.
Нужен был дождь. Странная все-таки штука. У нас дома был барометр. У Феди тоже. Сложный заграничный прибор, соединяющий барометр, термометр, часы и приспособление для измерения влажности воздуха — я забыл, как оно называется, — стоял на столе у Анатолия Петровича. И никто, по-моему, никогда на эти барометры не смотрел — только во время дождя глянешь иной раз, не поворачивает ли стрелка на «ясно». У нас был старый барометр, еще с «ятями», и была на нем, на самом конце шкалы, удивительная надпись: «Великая сушь». Стрелка к ней на моей памяти никогда не подходила. Но сейчас здесь стояла настоящая «великая сушь», и во всем селе — я интересовался — не было ни одного барометра.
Я невольно присматривался к приметам, какие запомнились мне из книг и из тех разделов журналов, которые называются «Прочти, это интересно». Впрочем, твердо я помнил только, что ласточки перед дождем летают у самой земли.
Но я не знал, обещают ли дождь ласточки, когда летают низко над водой, а над берегом сразу взмывают вверх, выше деревьев. Вообще эти ласточки вели себя как чайки — они даже задевали грудью о воду и совершенно не боялись, что утонут. А ведь ласточки, по-моему, плавать не умеют. Тысячи ласточек сновали над водой, пролетали перед самым лицом так, что, казалось, их можно схватить рукой, петляли в воздухе, делали «бочки», «развороты», «иммельманы» и вообще показывали все фигуры высшего пилотажа, какие делают в день авиационного праздника только самые лучшие летчики.
Наш челнок был выдолблен из целого ствола дерева и насквозь просмолен. Вначале мне показалось, что при первом же неосторожном движении он перевернется, но потом я убедился, что он достаточно устойчив, если, конечно, не делать слишком резких движений. Люда сидела на сене, на носу, лицом ко мне, а я медленно греб коротким тяжелым веслом, которое все время норовило выскользнуть из рук.
На гладкой поверхности воды вдруг появилась рваная линия. Она потянулась к нашему челноку, в стороны от нее расходились мелкие волны. Линия приблизилась, и я увидел, что это плывет рыба, рассекая носом самый верхний слой воды. Рыба ткнулась в борт челнока. Я наклонился, подхватил ее, она забилась у меня в руках, затрепыхалась и упала на сено. Она была холодного алюминиевого цвета и размером немного побольше ладони.
— Что это с ней? — спросил я у Люды. — Что тут у вас, рыбы сами в лодки забираются?
— Нет, — сказала Люда. — Отпусти ее, пусть это будет твоя золотая рыбка.
— Алюминиевая.
Я подобрал рыбку с сена и пустил в воду. Она отплыла, развернулась и снова устремилась к челноку, рассекая поверхность воды.
— Да что же с ней такое?
— Не знаю, — сказала Люда, отгоняя рукой рыбку от борта. — Так иногда бывает с рыбами. Может, они заболевают и перестают ориентироваться в пространстве. Или с плавательным пузырем случается что-то такое, что они больше не могут погрузиться в воду. И плавают на самой поверхности. А может, они сходят с ума?..
— Как называется такая рыбка?
— Как научно?.. Я не знаю. А у нас по-местному ее называют бубырь. Их тут много, бубырей. Считают, что самая лучшая уха как раз из них получается.
— А на удочку они клюют?
— Конечно, клюют. Соседский Сашко каждый день чуть не по сотне приносит.
