Весна полностью

Это лицо, которое вы видите в сериалах и фильмах или мысленно представляете, читая романы о людях, которыми не являетесь, в книгах, которые вы читаете, потому что любите литературу, или просто чтобы убить время; в книгах, рассказывающих истории, которые дают вам почувствовать эмоции, очень сильно вас задевают – более того, вы понимаете что-то важное об истории, политике, времени, в котором живете.

Пустяки. На здоровье. Мое лицо к вашим услугам.

Мое лицо, растоптанное в грязи.

Мое лицо, раздувшееся от морской воды.

Мое лицо означает не ваше лицо.

Сделайте одолжение. Не благодарите.

Бриттани Холл впервые услышала об этой девчонке в сентябре, утром, когда Стел из собеса прошла мимо в служебной раздевалке и сказала, слышь, Брит, эпоха чудес прошла, какая-то школьница попала в центр и – ты не поверишь. Я не верю до сих пор. Она заставила руководство чистить сортиры.

Руководство чё делать? – сказала Брит.

Потом она сказала: Она? В смысле?

В самих детях не было ничего необычного. ИТ-директора часто присылали сюда так называемых совершеннолетних, хотя они явно были детьми лет тринадцати-четырнадцати. Но это был чисто мужской центр.

Все сортиры, – сказала Стел. – Каждый толчок в каждой комнате каждого крыла, даже изоляторы. Я не имею в виду руководство лично: руководство драит сральники – усраться от счастья! Я серьезно – ребенок. Девчонка. Лет двенадцати-тринадцати, сама-то я не видела. И не говорила ни с кем, кто видел своими глазами. Но она проникла. Мало того. Добралась до самого руководства. Заставила вызвать уборочную фирму, чтобы они сделали все как следует, в смысле, между плитками, щели и пятна – вся эта срань, которую задержанные-уборщики больше не могли отчистить, и они пришли с этими огроменными вакуумными, паровыми агрегатами, как на местах для дрочки в машине, и отскребли все толчки, всю плитку и вокруг, а потом протерли все шваброй, боже, теперь там гораздо лучше пахнет, подожди еще, попадешь в крыло, они убрали все крылья, весь блок Ж. Кое-кто из заключенных ее даже видел: школьная форма, бродит сама по крылу Б, а все отступают, и такие, чё за нах.

Не ссы мне в уши, – сказала Брит.

Все ссаки посмывали, – сказала Стел. – Та-дам. Как по волшебству. Даже со стен в комнатах с постоянным наблюдением.

Без говна? – сказала Брит.

Без говна, иди ты на, – сказала Стел.

Да ты поэт, – сказала Брит, – и сама не знаешь.

Знаю-знаю, – сказала Стел. – Просто надысь не было особого повода. Но сегодня! Боже, да сегодня меня просто распирает. От поэзии, в смысле.

Она ушла по коридору, напевая «О, какое прекрасное утро!»[21], и песня разносилась эхом из одного конца коридора в другой. Она помахала Брит, одновременно помахав в камеру, чтобы охрана пропустила их обеих.

Стел проработала здесь несколько лет – кто-то говорил, три года, вот как долго. Ей было под тридцать. Сама Брит была относительно новенькой. ДЭТА еще отличали. В этом не было ничего хорошего. Поздравляю вас с тем, что вы тут уже четыре месяца – так же, как я, и еще не сдохли, и я не сдохла, мы обе пока еще не сдохли, ОСИЗО мисс Холл, – дразнила ее каждый день одна сирийка. Она делала это любя. Но с любовью было сложно. Приходилось проводить границы. Правильно реагировать. С одной стороны, смех и какая-нибудь шутка в ответ, а с другой – как ты смеешь так со мной разговаривать. Бывало по-всякому.

Портативные видеокамеры. Колючая проволока. ДЭТА.

(Стел, например, никогда не говорила ДЭТА. Стел была черная, и ее проверяли дотошнее, чем нечерный персонал, всякий раз, когда она уходила из центра домой. При том что все знали Стел. Она была само терпение. Иначе никак. Учитывая, чем она каждый день занималась.)

Представьте себе ребенка на крыле.

Вообще-то Брит довольно часто представляла себе ребенка, когда описывали весовые ограничения для личных вещей на одного ДЭТА в месте заключения. 23 кг – вес маленького, трех- или четырехлетнего ребенка, так что, когда прибывали новые ДЭТА, она использовала это вместо склерозки: больше или меньше веса маленького ребенка? Потому что если на вид намного больше, они в любую минуту начнут брыкаться, как только заберут вещи.

Место заключения – не место проживания. Скорее, в том смысле, как умер отец Брит и все говорили о врачебном заключении – короче, это и все, что остается после твоей смерти.

Поэтому контора, где ей платили зарплату, казалась какой-то преисподней. Местом обитания живых мертвецов. Вратами преисподней были новые рядки живой изгороди в ящиках, расставленные спереди между парковкой и зданием, чтобы принарядить или, возможно, как-то смягчить это место для посетителей. Теперь каждый день, приходя на работу, а затем уходя в конце смены домой, она кивала этой ДМЗ между преисподней и остальным миром.

Привет, саженцы. (Пожелайте мне удачи.)

Пока, саженцы. (Прошел еще один день.)