Из воспоминаний киевского юриста и общественного деятеля Алексея Гольденвейзера: «Помню седую голову проф. М.С.Грушевского, занимавшего центральное место за столом президиума. Помню его волшебную власть над всей этой неотесанной аудиторией. Достаточно было ему поднять руку с цветком белой гвоздики, которой был украшен стол, и зал затихал…»[489]
Заместителями профессора Грушевского стали писатель Владимир Винниченко и литературный критик Сергей Ефремов, так что в руководстве украинской революции с первых же дней преобладали гуманитарии. Рада была только общественной организацией, но уже в апреле 1917-го состоялся Всеукраинский национальный конгресс, который собрал более 800 делегатов от партий и общественных организаций уже не одного Киева, а и других украинских городов и сёл. Организация численностью до 50 украинцев имела право послать на съезд одного делегата, до 100 украинцев – двух делегатов и т. д. Прибыли делегаты не только от собственно украинских губерний (где украинцы составляли большинство населения), но и из Москвы, Петрограда, Саратова. Эйфория национальной революции продолжалась. Русские и евреи с удивлением (но еще без всякой враждебности) смотрели на неожиданное, диковинное возрождение украинского национализма. «Помню этот зал, переполненный молодой, чужой мне по настроениям и говору толпой»[490], – напишет Алексей Гольденвейзер. Но либеральная «Киевская мысль» в те апрельские дни 1917-го приветствовала украинское национальное возрождение: «Надо было видеть эту общую радость при встречах вольных граждан свободной страны <…>, повсюду звонкая, свежая, колоритная чисто-украинская речь»[491].
Конгресс высказался за создание украинской национально-территориальной автономии и выбрал новый состав Центральной рады, которая стала теперь украинским общенародным представительным собранием, прообразом парламента.
Стремительно менялась даже консервативная церковная жизнь. В апреле 1917-го на губернский епархиальный съезд Киевской губернии собрались толпы верующих: «…приходы послали неисчислимое количество представителей. Вместо 300–400 человек в зале было 800–900». Делегаты объявили себя «Украинским епархиальным собранием», явно превысив свои полномочия. Сельские батюшки и миряне заявили, что необходимо собрать Украинский поместный собор: «Я увидал, что церковное украинство сильно в деревне, что в нем очень напряженно живут стремления к выражению в церковной жизни своего национального лица[492], – писал философ и богослов Василий Зеньковский. – Мы (русские) были крайне огорчены, так как по ходу политических событий ясно было, что потребность национального выявления церковности в украинстве очень сильна, а духовенство на Украине всегда было главным хранителем украинского сознания»[493].
Даже телеграфисты выступали за украинизацию. В Киеве украинцы-телеграфисты потребовали, чтобы их объединили в особую смену. Однако на киевском телеграфе украинцы не составляли большинства, поэтому требование отвергли их же коллеги[494].
Русские убеждали украинцев не раскалывать «единый революционный фронт» и воевать против Германии «до победного конца», только украинцы всё меньше понимали, чего ради им теперь воевать с немцами. Защищать Россию? Но Россию уже переставали считать общим Отечеством.
Р еволюция на Украине уже с марта 1917-го была прежде всего революцией национальной: «…украинский пролетариат и главным образом украинская деревня были охвачены шовинистическим угаром, – вспоминал большевик Виталий Примаков. – Классовые противоречия затушевывались националистическими стремлениями…»[495]
Ксенофобия – мать национализма. Не идеология, не идея, не лозунг, а древнейший инстинкт, характерный, кажется, для всего живого. Способность отделить «своего» от «чужого» так же необходима для выживания, как способность питаться, размножаться и воспитывать потомство. Клетка убивает чужеродную клетку, муравьи и термиты не пустят чужих к себе в жилище, стая птиц заклюет чужака.
Чужое нередко кажется опасным, мерзким, отвратительным: «Какие у них все рожи, у этих швейцарцев, такие глупые, просто страх смотреть, дети у них какие-то косоглазые, грязные, со старыми лицами, просто какие-то старики, а не дети»[496], – писала Анна Григорьевна Достоевская в своем дневнике. Боже мой! Неужели дети петербургских трущоб, «униженные и оскорбленные», эти давнишние герои ее знаменитого мужа, выглядели лучше швейцарских детей? Как видно, грамотность, образование, просвещение не спасут от ксенофобии. Недаром самую страшную политическую систему, основанную на ксенофобии, создал немецкий народ, тогда едва ли не самый просвещенный в Европе.
