Из всех национальных меньшинств самыми лояльными Раде оказались евреи. Русские и поляки, по словам Винниченко, «не могли примириться с победою украинства». Евреи же рассудили, что за украинцами теперь сила, что украинцы, а не русские, будут теперь играть первую роль. Значит, надо с этим считаться: «Они уже приняли Центральную Раду как свою и выступали там как равные, с равными правами, политическими и национальными: представитель сионистов выступал на древнееврейском, выражая этим отношение сионистов к украинской государственности и равноправие евреев в этом государстве»[549]. До петлюровских погромов оставалось года полтора.
Но русско-украинский компромисс вызвал возмущение и в Петрограде, и в Киеве. Министры-кадеты в знак протеста подали в отставку, вызвав новый правительственный кризис, которым попытались воспользоваться большевики. В июле они едва не захватили власть, но правительство удержалось – власть в свои руки взял Керенский, великолепный оратор и демагог, находившийся на пике популярности.
В июле 1917-го в Киев вернулся из Петрограда Василий Шульгин, стойкий и бескомпромиссный борец с «украинствующими». В очередной номер «Киевлянина» он вложил листовку со своей статьей «Против насильственной украинизации Южной Руси». Шульгин обвинял в этой «насильственной украинизации» не Центральную раду, не Грушевского, Винниченко или Петлюру, а… Временное правительство: «Люди, которые еще вчера считали себя русскими, которые всеми силами боролись за существование Руси, которые проливали кровь за русскую землю, решением Временного правительства перечислены из русских в украинцы. <…> Временное правительство <…> взяло на себя смелость самому решить <…> вопрос самоопределения народа, населяющего Южную Россию»[550].
Шульгин повторял свои давние мысли: никаких украинцев нет, есть русские, которых некие темные силы хотят превратить в украинцев. В темные силы он, получается, записал Керенского и Терещенко с Церетели, не заметив ни многотысячных украинских митингов, ни украинских съездов и конгрессов, ни просто множества людей, которые открыто говорили на улицах по-украински: «Не подлежит также никакому сомнению, что значительная часть сознательного южнорусского населения определенно называет себя малороссами, т. е.
Только одну уступку, одну оговорку допустил Шульгин: «Что касается несознательного населения, крестьянских масс, то отношение их к вопросам национального самоопределения не выяснено. Последнее время среди крестьян как будто стал проявляться интерес к украинству, но насколько это движение серьезно, а не является следствием обещаний и запугиваний…»[553]
Кто запугивал бедных украинских крестьян и велел им петь украинские народные песни? Неужели они так профессора Грушевского испугались, что запели на вечорницах «Несе Галя воду» или «Ой, чий-то кiнь стоит» вместо «Не одна во поле дороженька пролегала» или «Как за речкою, да за Дарьею»? Вместо литературного русского заговорили на языке Шевченко и Котляревского?
Однако Василий Витальевич знал своего читателя – русского горожанина, которому все эти «хохлы» казались в лучшем случае комическими персонажами из инсценировок «Миргорода» или «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Шульгин предложил всем, кто разделяет его мнение, присоединиться к протесту против украинизации Южной Руси. Внизу листовки стояло слово «Присоединяемся» и было оставлено место для подписей. Можно было отправить лист с подписями в редакцию «Киевлянина», как и поступили около 15 000 подписчиков этой газеты.
«В качестве старого идейного борца за национальное, культурное и политическое единство всех ветвей русского народа, спешу присоединиться к искреннему, горячему и вполне справедливому протесту В.В.Шульгина», – писал на страницах «Киевлянина» профессор университета Св. Владимира Тимофей Флоринский. «Обязанность каждого возвысить свой голос против нападения на целость и независимость родины!» – восклицал коллега Флоринского Петр Богаевский.
Как только Рада издала свой II универсал, самостийники в Киеве решили произвести переворот и объявить Украину независимой.
