– Не я держу – земля держит! – хохотала откуда-то сверху Вела, и голос ее гремел, почти как громовой раскат. – Бел-Горюч-Камень держит, Сыр-Матёр-Дуб! Хочешь белый свет спасти – о себе забудь! Велес Перуна не ищет! Перун сам находит дорогу к весне! Сам! Сам! Не бывать весне прежде зимы, а лету прежде весны! Лежит Весна на зеленой траве, на пестрой мураве! Сторожит ее Огненный Змей, а в нем жар кипучий, пламень палючий, огонь горючий! Заключен Змей на тридевять дверей, на тридевять замков!
Огнеяр застыл, руками прикрывая лицо от резкого ветра и летящего снега; за снежной круговертью он уже не видел Велы. А Мать Засух вдруг метнулась к одному из двух источников – к мертвому, с серой и мутной водой, зачерпнула какой-то странной чашей, скорее похожей на обколотое дно от большого горшка, и плеснула на Огнеяра.
Ледяная волна окатила его и сковала, сжала цепями. Цепи давили все сильнее, но изнутри бешено рвался наружу его врожденный жар и рвал оковы. Еще одно усилие – и цепи лопнули, скованная сила хлынула наружу безостановочным потоком. Она все лилась и лилась, стремительно нарастала и захватывала все пространство этого мира; Огнеяр ощущал себя огромным, как целый мир, поглотившим все и ставшим всем. Его сила смела пределы его собственного тела, вылилась в какой-то другой вид, потом подняла его, оторвала от земли и понесла куда-то, стремительно и неудержимо, как ветер, целеустремленно и мощно, как летит копье, пущенное могучей рукой бога.
– Вселенная движется, и трепетна есть Земля! – неистово кричала внизу Вела.
Голос ее, заполнивший всю вселенную, гулко отдавался сотней волн от земли и неба.
Огненный Змей, исполинская живая молния, полная пламени и жгучего блеска, мчался под черными небом Подземелья, и вся вселенная содрогалась от его движения. На черных крыльях туч он несся через пространство, но Подземелье не выпускало его из своих пределов, темный небосвод приобрел плотность камня, и напрасно Огненный Змей бился о свод, рассыпая густые облака багряных искр. Его пленение здесь было так же неизбежно, как и сон Лели. Законы мироздания потому и действуют с таким надежным постоянством, что никогда не прислушиваются к чьим-то желаниям; каждому они выделяют именно то, что ему положено, и именно столько, сколько ему положено. Огненному Змею теперь суждено летать над Ледяными горами, охранять свою добычу и ожидать своего противника, вечного, неодолимого и непримиримого – ждать ради битвы, что ежегодно потрясает мир и дает новый толчок к его существованию.
А далеко, далеко внизу осталась лежать непробудно спящая Весна – юность, обновление, надежда мира. Снег окружил лежащую девушку, и лицо ее теперь казалось совершенно белым, безжизненным, как вырезанное изо льда. Только цветы и зелень травы вокруг нее уцелели, но и они застыли, скованные холодом. Весна спала и не знала, какие страшные громы гремят над ее головой, какие неистовые молнии стремятся разбить ее покой. Ее сон был сама безмятежность, сон семени в земле, не ведающего, в какое пышное дерево предстоит ему разрастись. Ее сон был сном младенчества жизни, и сама Мать-Земля нежно шептала ей, баюкая своим ровным дыханием:
Громобой стоял, опустив к ноге княжеский меч, и смотрел прямо перед собой. Взгляд упирался в толстую, в крупных трещинах, кору старого дуба, утопавшего в снегу. В памяти бродили отголоски громовых раскатов, снова и снова отражаясь от чего-то в голове, кожа еще помнила палящее дыхание пламени, а рукам и плечам было тяжело, как после какой-то неподъемно-трудной работы. И больше он ничего не помнил, как будто пришел сюда во сне и вот только сейчас проснулся.
С трудом оторвав конец клинка от снега, Громобой приподнял меч. На клинке блестела темно-синяя окалина, похожая на кайму молний в темной туче. От железа веяло жаром. Но ни следов крови на лезвии, ни кого-нибудь похожего на врага вокруг. Громобой убрал меч в ножны и потер лоб ладонью. Как-то же он попал сюда! Зачем-то же он пришел на этот пустой, засыпанный и задушенный снегом берег, к этому дубу, для чего-то же он достал меч, на кого-то им замахивался! И, видимо, ударил, и не зря – раз больше никого и ничего здесь нет. В мышцах еще жило воспоминание о каком-то усилии, но в голове была пустота.
