И, мгновенно ответив его мысленному приказу, над бревном вспыхнула волна прозрачного синеватого огня. Громобой отскочил от неожиданности, не веря глазам. Беловато-желтый язык огня, по краям окаймленный прозрачной синью, широко и бурно взвился на стене засеки, лизнул ее снизу доверху и затрещал в переплетении веток. В лицо Громобою полыхнуло жаром, он попятился. А огонь, словно радуясь, что ему освободили место, заревел и ринулся в бой. В какие-то мгновения вся засека была охвачена синеватым пламенем. Громобой стоял в десятке шагов от нее, держа в руке свой меч, и синие отблески пламени на синем клинке играли особенно остро и ярко, словно меч вдруг открыл глаза и любовался своим творением.
А засека на глазах стала разваливаться: словно что-то толкало ее изнутри. Огромные пылающие стволы один за другим вылетали из завала и, рассыпая искры, разливая волны жара, падали с шипением на лед. Громобой пятился, прикрывая рукой лицо; в ушах стоял оглушительный гул пламени, треск и дикий вой, словно выл, корчась в муках, какой-то жуткий дух. Над рекой стало жарко, как не бывает и летом, и страшно казалось, как бы сам Истир не проснулся от зимнего сна, потревоженный этим буйством пламени на поверхности его ледяного доспеха. Ледяные глыбы возле засеки плавились, и на их вершинах трепетали гребни того же синеватого пламени.
– Хорошо, – сказал женский голос у Громобоя за спиной. – Одну дорогу ты себе расчистил, вот бы и все прочие так. Теперь – иди.
Не оборачиваясь, Громобой шагнул вперед. Стена огня опала, теперь за широким черным полем, усеянным дымными головешками и лужами от подтаявшего льда, он увидел Истир – длинное пространство широкой реки, которое раньше было скрыто от глаз засекой. Замерзшие стволы сгорели невероятно быстро, и пламенная стена опала, раскрыв перед ним ворота на полуночь.
– Иди! – повторила за спиной богиня. – Вон там – Велишин. Видишь?
– Вижу, – одними губами отозвался Громобой.
Впереди, на высоком крутом берегу, виднелся город – такой большой, что даже со льда, снизу, его стены и крытые тесом крыши сторожевых башен были хорошо видны. Уже спускались сумерки, очертания города немного расплывались, он казался загадочным, прекрасным и манящим, как те золотые терема на вершине мира, где обитают сами боги.
И Громобой пошел прямо через пышущее жаром пожарище, даже не подумав, что может спалить черевьи.
До Велишина гость добрался как раз к сумеркам, когда десятский уже стоял на башне, помахивая плетью и издалека подгоняя мужичка, торопящегося с возом дров:
– Давай, давай, Досужа, шевелись, закрываем! К личивинам пойдешь ночевать!
Громобой прошел в ворота даже раньше припоздавшего дровосека, и десятский кинул на него беглый удивленный взгляд. И мужичок, проезжая следом, не сводил глаз с рослого плечистого парня с рыжими кудрями и почему-то мечом у пояса. Меч не слишком вязался с простой одеждой и лыжами за спиной, и десятский, по лицу Громобоя скользнув вполне равнодушным взглядом, на мече задержал внимание. Но спрашивать ничего не стал. В такое время каждый норовит вооружиться.
Сразу за воротами лежала площадь, в более благоприятные времена служившая местом торга. Сейчас она был пуста, половина ворот выходящих на нее дворов уже закрылась. От площади в разные стороны расходилось несколько улиц – две вдоль крепостных стен, остальные куда-то в глубину города, к детинцу. Громобой неспешно шел через площадь, оглядываясь. Уже темнело, все ворота и избы казались серыми, сонными, одинаковыми. Но из-под заслонок тянулись дымки, на кольях тынов сохли горшки и корчаги, отовсюду веяло жилым духом. Собаки лаяли на чужака, редкие прохожие с любопытством оглядывались на Громобоя, и ему было отчасти неуютно в городе после долгого лесного безлюдья. Одичал совсем, только что хвост не вырос…
– Эй, молодец! Погоди, что ли! – окликнули его сзади, и Громобой обернулся.
Звал его тот мужичок, что шел рядом с волокушей, погоняя усталую лошадь. Громобой остановился.
– Ты, я смотрю, не наш, не велишинский! – продолжал мужичок. – Может, ищешь кого? Так я подскажу, я всех наперечет знаю.
– Издалека я! – Громобой кивнул, и его дрёмический выговор подтвердил мужичку, что собеседник его не просто издалека, а очень издалека.
– Оно и видно… А к нам чего – родня здесь, что ли?
– У доброго человеку по всему свету родня!
– Оно и верно! – одобрил мужичок. – Ну, пойдем к нам, что ли? У меня место есть.
Они поднялись вверх по улочке, и девушка, стоявшая в воротах одного из серых, притихших дворов, замахала рукой внутрь двора:
– Едет, едет!
– Это дочь моя, Добрушка. – Мужик хмыкнул, как видно, обрадовавшись при виде дочери. – Приехали.
