В отличие от двух предыдущих, этот цикл сложился не из отдельных, публиковавшихся в разное время и в разных изданиях рассказов, а почти целиком был написан зимой 1951–1952 гг. и в 1953 г. вышел отдельным изданием. Два-три ранее напечатанных рассказа Станев включил в цикл после значительной переработки, создав редкую по композиционной и художественной цельности книгу, вошедшую в золотой фонд болгарской детской литературы. По словам писателя, рассказы в цикле объединены не столько общей фабулой, сколько общей темой. Это — последняя книга Станева, непосредственно посвященная миру животных. О ее создании Станев писал в пионерской газете «Септем врийче» (1956 г.): «Вспомнив множество пережитых мной в ранней юности приключений, я решил описать их в одном большом рассказе, разделенном на отдельные рассказы. Главным героем я выбрал одного старика из нашего города. Это был очень бедный человек, который жил тем, что ставил капканы на лисиц и ласок. Я назвал его дед Мирю, потому что мне понравилось это имя». А мальчик — это он сам.
Когда мне исполнилось двенадцать лет, я получил от старшего брата подарок — маленький дробовик.
Из этого ружья можно было убить ворону, но не дальше чем с шестнадцати шагов, или подстрелить мелкую птаху. Я целился во все предметы и в доме, и в саду, подстерегал стаи скворцов, опускавшихся на вишни, молодых галчат, золотых иволг, тяжелых сизых воронов или стрелял по мишеням. Толстые доски сарая скоро покрылись сеткой трещин и дырочек от моих выстрелов.
Я мечтал попасть на настоящую охоту и все придумывал, как бы мне осуществить эту мечту. Охотничьего билета у меня не было, и получить его я не мог — был еще слишком мал, поэтому я боялся выходить со своим ружьем со двора: еще поймают в лесу как браконьера. Надеяться я мог только на одного старика, которого все мы, дети, страшно уважали. Он жил в конце нашей улицы, недалеко от оврага, и звали его дед Мирю. Дед Мирю был высокий-высокий, у него была редкая борода, широкий нос и ястребиный взгляд. Когда он улыбался, вокруг глаз его собирались морщинки.
Дед Мирю жил со своей старухой довольно уединенно — три их дочери и двое сыновей обзавелись своими семьями и уехали из нашего городка. Старик был охотник, рыболов и птицелов; кроме того, он драл лыко, собирал целебные травы и подряжался резать свиней. Среди разнообразных его занятий были и незаконные — он тайком холостил поросят, лечил лошадей. Зимой он носил громадные сапоги, латаные-перелатаные, но всегда щедро смазанные каким-то жиром, летом ходил в разношенных грубых башмаках, из которых высовывались его крепкие лодыжки. Желто-зеленую охотничью шляпу с большой бляхой на ленте он нахлобучивал на самые глаза. Эту шляпу, прятавшую его седые кудри, дед Мирю носил с незапамятных времен, и она, видно, не знала износу. В жаркие летние дни, если не было под рукой другой посудины, он поил из нее собак, бил ею шершней, раздувал огонь в костре, в нее же клал убитую птицу. Этой же шляпой ему не раз случалось затыкать беличье дупло или хорьковую нору. Откуда он раздобыл себе такую шляпу, трудно сказать. Кроме шляпы деда Мирю отличало от других жителей городка и то, что он никогда не надевал полушубка. Даже в самые холода он носил пиджак домашнего сукна, из-под которого виднелась толстая серая фуфайка, связанная сухими пальцами старухи. Все дрожат и бегут по улице, спасаясь от колющего морозца, только дед Мирю в громадных своих сапогах шагает спокойно и легко — борода и усы у него заиндевели, а из большого носа вылетают облачка пара и табачного дыма…
Особенно внушительно выглядел он, когда шел на охоту. На плече у него висела тогда длинная двустволка стволами вниз, с большими курками, кривыми, точно козьи рога. Смотря по сезону и по погоде, старик брал на охоту или знаменитую на весь город Зымку, помесь пойнтера и сеттера, или двух гончих — Мурата и Волгу.
Мурат — крупный кобель, прожорливый, как сказочный дракон (однажды он стащил прямо из печи целый каравай), а Волга — красивая черная сучка с желтыми пятнами над милыми смешливыми глазами, которые, правда, становились серьезными и даже злыми, как только хозяин выводил ее на охоту.
Старик медленно, широким шагом подымался вверх по склону оврага, и его высокая, прямая фигура, постепенно выраставшая на фоне неба, казалась фигурой какого-то великана. Возвращался он еще более величественным, особенно если через потертую кожаную сумку бывала перекинута красная, как огонь, лисья шкура и лисий хвост покачивался на ходу…
Вот на деда Мирю я и возлагал все свои надежды и в один прекрасный летний день, не выдержав, решил пойти к нему домой, показать свой дробовик и попросить его взять меня на охоту.
Я толкнул низкую калитку и очутился в просторном дворе, поросшем зеленой травкой, изрядно ощипанной ослом, с пятнами тени от старых яблонь и груш. Дед Мирю сидел у своего приземистого домика и чинил седло. В руках он держал кривое шило и большую иглу и готовился приладить к седлу кожаную латку. Старуха его расстилала для просушки два мокрых половика. Рядом со стариком, вытянувшись во всю длину, лежала Зымка. Она подняла голову, вскочила и залаяла.
— Зымка, фу! — сказал дед Мирю, и собака покорно вернулась на место.
Когда старик заметил у меня в руках ружьецо, в глазах его загорелось любопытство. Он внимательно посмотрел на ружье, но иглы не отложил и продолжал работать.
— Ну, иди, иди сюда, — ласково подозвал он меня и добавил: — Это ты палишь на весь околоток? Больно громко! Целыми днями — бах, бах! Что же ты бьешь из этого ружьишка?
— Все, — ответил я гордо.
— Вот как? Сколько ж ты волков убил?
— Трех воронов убил, — сказал я смущенно и стал нахваливать свое ружьецо.
Дед Мирю взял его в руки, приложил приклад к своему широкому плечу и, прищурившись, во что-то прицелился. Зымка наставила уши и внимательно посмотрела в ту сторону. В больших руках старика мой дробовик казался прутиком.
— А патроны у тебя есть? — спросил он.
