— Только Санфорд стал трогаться с места, — продолжал он рассказ, — как Рашид попросил подождать минутку: он забыл солнечные очки. Пока Рашид бегал за очками, Санфорд, не выключая двигатель, мрачно глядел в окно. Вдруг в его глазах сверкнула шальная молния. «Закройте дверь!» — скомандовал он. Не успел я выполнить это требование, как он, к моему изумлению, нажал педаль газа и рванул за служебные ворота на прямую песчаную дорогу. «А как же Рашид?!» — воскликнул я, увидев через плечо в узком окошке кабины, что оторопелый Рашид скрылся в поднявшемся облаке пыли. Санфорд повел себя как подросток. Вопил, горланил и победно бил кулаком в крышу кабины. Должен признаться, я поддался его настроению и тоже бурно радовался нашей озорной проделке, хотя почувствовал все-таки укор совести, бросил взгляд назад и изрядно испугался, когда за нами возник и стал явно увеличиваться в размерах бегущий Рашид — грудь вперед, раскинутые руки рассекают пыль как ножами. «Газу, газу прибавить! — вскричал я. — Он нагоняет!» Санфорд изрыгнул проклятие, напомнив мне того острого на язык этнографа, моего знакомого, глянул в зеркало заднего вида, переключился на повышенную передачу, и мотор взревел. Похоже, Санфорд принял происходящее очень близко к сердцу. Ровно то же впечатление производил и Рашид, который, не снижая скорости и раздувая грудь, прорывался вперед через клубы пыли. Наконец мы вроде бы от него оторвались, во всяком случае, он совсем исчез в пыльном вихре. Санфорд долго истерически смеялся, потом вдруг резко оборвал смех и три раза подряд объявил, что он способен проследить за собой сам и не нуждается в проводнике. Мне же было как-то не по себе. Может, и проводник бы пригодился, да и бросить вот так Рашида не очень-то красиво. К тому же, сознаюсь, я несколько опасался реакции Саиды. Самовольничанье наше вряд ли ее порадует. Правда, сидеть в кабине стало существенно удобнее, ты ведь знаешь, как я не люблю тесноты.
Целых три километра бежал за машиной Рашид, незамеченный ими обоими, скрытый в гигантских облаках пыли, которую Санфорд поднимал в воздух своей возбужденной ездой. Рашид, тут Санфорд не ошибался, действительно был смотрителем бассейна в отеле, но — смотрителем с историей. История эта началась аварией на подъезде к автостраде близ Тулузы, после которой восьмилетнего Рашида, единственного уцелевшего из всей семьи, отправили назад в Тунис, где его далее воспитывали бабка с дедом, проживавшие в Сфаксе.
Дед, маленький человек, чья выдубленная солью кожа обвисла, как почерневшая гофрированная бумага, был последним из знаменитых лоцманов-пловцов в порту Сфакса, но ко времени прибытия малыша Рашида в дом он давно уже вышел в отставку. На смену ему явились молодые люди с государственными лоцманскими дипломами и стальными лоцманскими катерами, они-то и ходили теперь встречать грузовые суда, вместо того чтобы плавать, как всю жизнь плавал Рашидов дед, в любую погоду, даже если над ним вздымались валы в человеческий рост, до буя с большим колоколом, который покачивался на расстоянии нескольких миль в открытом Средиземном море и за который он крепко держался, порой и много часов дожидаясь судна, оповестившего о прибытии. А когда наконец в темноте перед ним вырастала стальная громадина, он подгребал к борту, нащупывал веревочную лестницу, ловко карабкался вверх и стоял — мокрый, хоть выжимай, — рядом со штурманом, уверенной рукой показывая ему путь через коварные мели в гавани Сфакса.
Человек этот, Рашидов дед, имел несчастье жениться на очень злой женщине, так что ему не составляло труда болтаться часами, как пробка на воде, у желтого буя, цепляясь то одной, то другой рукой за ржавую скобу, чтобы только удержаться на плаву. Он любил заплывать в открытое море, подальше от своего домишки на утесе. Хотя именно там, у буя, ему хватало времени поразмышлять, отчего жена у него такая злая. Порой он думал, что она просто грустит, а когда корабля приходилось ждать очень долго или волны вздымались слишком уж высоко и колокол бил совсем громко, он думал еще, что сам ее и огорчает. Не раз он собирался, вернувшись домой, спросить, отчего она так грустна.
Приняв решение, он всякий раз себя сдерживал, чтобы тотчас не поплыть назад со своим вопросом. Но никогда он не плыл назад и никогда ни о чем не спрашивал, ибо очень боялся ответа.
Когда единственный его сын погиб на автостраде во Франции, оставив в наследство внука, ему давно уже ни к чему было плавать в открытом море, но и с женой слаще не стало, и работы другой не нашлось, так что он проводил целые дни на портовом молу в обществе других пожилых безработных мужчин, однако если вдруг чуял, что надвигается белый домишко, ближе, ближе, вот уже дышит в затылок, то он бросался в воду и плыл к желтому бую. Рашиду у бабки тоже приходилось несладко, вот так и вышло, что он стал проводить время со стариками на молу, выглядывая седоволосую дедову головушку в морской пене.
