Я смотрю на конверты. Все письма написаны от руки. Я решила, нет смысла отсылать на озеро Комо письмо, написанное красивым почерком, и печатать его же для Колумбийского университета. Откуда мне знать, какое из них прочитает Амаль. Я убила немало времени, чтобы написать эти письма, а теперь он говорит мне все бросить.
– Значит, я трачу время зря? – говорю я. Отрываю их от груди, разглядываю, затем вдруг замечаю, что он легко может прочитать, кому они адресованы.
– Амаль Аламуддин Клуни, – читает он.
Смутившись, я снова прижимаю их к груди.
– Которая замужем за Джорджем Клуни? – спрашивает он.
– Это он замужем за ней.
– Ты ее знаешь? – спрашивает он.
– Нет.
Тишина. Мы продвигаемся вперед. Перед нами остается шесть человек.
– Но хотелось бы, – говорю я.
Он кивает.
– Про Опру забудь, ладно, – говорит он, – ты должна их… знать лично.
– Я хочу ее знать. Об этом я и прошу ее в письме, – говорю я. – Глупо, да? – спрашиваю.
Он молчит, наверное, не знает, что ответить.
А если не знаешь, что ответить, значит, это действительно глупо.
– Нет, нет, я не это имел в виду, просто…
– Что?
– Просто это…
– Глупо, – говорю я.
– Какая разница, что я думаю, тем более я не знаю, что ты написала.
– Я рассказала ей про теорию пяти человек, – говорю я. – Я написала, что прошу ее быть в моей пятерке. – Я отворачиваюсь, готовая провалиться сквозь землю.
Четыре человека передо мной. Женщина отходит от окошка. Теперь только трое.
– Кому ты еще написала? – спрашивает он.
Меня охватывает паника. Так близко к окошку. Мне хочется рассказать ему все, чтобы наконец решить, отправлять эти письма или нет. Я перебираю свою стопку конвертов.
– Кэти Тейлор, Рут Бразил… – Он удивленно поднимает брови, я умолкаю.
– Кэти Тейлор, это боксер? – спрашивает он.
– Ага.
– Рут Бразил, политик?
– Да. Министр юстиции и равноправия. Она моя любимая. И единственная, кого я действительно знаю, если честно.
– А последнее письмо?
– Какое письмо?
– Ты сказала, что написала четверым, – говорит он.
Он протягивает руку и вытаскивает самый дальний от него конверт, ближе всех к моей груди.
Сердце бешено бьется, и я держусь за этот конверт изо всех сил. Я роняю все остальные письма, и не успевают они рассыпаться по полу, как я выхватываю последний конверт из его рук и иступленно рву его на мелкие кусочки. Бешено. Как безумная. Вся очередь смотрит на меня. И сотрудницы тоже, они теперь обе свободны и уставились на нас во все глаза.
– Следующий, – говорит одна из них.
Тристан нагибается, чтобы подобрать конверты, которые я уронила, а я все еще сжимаю тот, порванный, в руках. Сую оборванные кусочки в карман, сгорая от стыда, что сорвалась.
Тристан протягивает мне письма.
– Мне кажется, – говорит он нежно, – его-то тебе как раз и надо было отправить.
Я подхожу к свободному окну, руки дрожат, и прошу марки; он подходит к соседнему окну. Его посылки занимают больше времени, чем мои. У него международное отправление, нужно все взвесить и оформить как заказные, с уведомлением и другими особенностями, заполнить разные формы. Дрожа после такого срыва, я плачу за марки, а когда сотрудница предлагает забрать мои письма и положить их в почтовой мешок в глубине комнаты, я отказываюсь и ухожу. Я слышу, как меня зовет Тристан, но я тороплюсь, чтобы он не успел меня нагнать.
Я помню, что было сказано в разорванном письме, слово в слово. Помню, потому что переписывала его раз двадцать в своем блокноте, пока не добилась совершенства, хотя это невозможно. После того как Лора Мерфи и ее напарник ушли, я просидела до четырех утра, перечитывала его, снова и снова, а потом, когда уже не могла добавить больше ни единого слова, что-то менять или вычеркивать, я стала переписывать его, снова и снова, аккуратнее и аккуратнее, курсивом. Будто идеальный завиток на
Хотя я пишу его уже много лет – в своих мыслях.
Это письмо адресовано Карменсите Касанове. Моей матери.
Я переехала в Дублин, чтобы встретиться с мамой. Бросила всех, кого любила – свою пятерку, – чтобы познакомиться с одним человеком. Я и не думала, что мне понадобится столько времени, чтобы представиться ей, но, оглядываясь назад, я, безусловно, знала, что процесс будет долгим, иначе зачем бы я стала учиться на парковочного инспектора и искать работу в поселке, где она живет. Я хотела погрузиться в ее жизнь, привыкнуть. Ни разу меня не посещала мысль, что можно прийти, постучать в ее дверь или хлопнуть ее по плечу и сказать: «Приветик, Карменсита, это я, твоя дочь, которую ты бросила много лет назад». Но я точно не предполагала, что так долго не смогу заговорить с ней, наоборот, мне хотелось бы потратить все это время на то, чтобы мы общались и узнали друг друга. Поездка домой, на Валентию, показала мне, что, судя по словам одного, который у меня остался, и четверых, которых я потеряла или бросила, все они думали, что я справлюсь быстрее. Ты виделась с ней, ты говорила с ней, ты сделала то, ради чего уехала? Никто не упоминает ее имени. Никто не говорит напрямую.
