– Ты напилась, потому что расстроилась из-за вчерашнего, – спрашивает он, – из-за того, что случилось на почте?
– Наверное.
– Опять я виноват, – говорит он, досадуя на себя.
Я не стараюсь его переубедить, у меня нет сил успокаивать его и распутывать все его клубки замороченной чувствительности.
– Кому было адресовано письмо, которое ты порвала? – спрашивает он.
Я вздыхаю.
– Моей маме.
Он ждет продолжения. Смотрит на меня своими васильковыми глазами. Жаль, что он прячет их под этой идиотской бейсболкой.
– Я росла без нее, – объясняю я. – Она ушла, как только я родилась. Меня воспитывал папа. Я никогда не скучала по ней, даже не думала о ней толком. То есть думала, но не так, чтобы мечтать о встрече с ней. Когда я, например, попробовала рахат-лукум и мне понравилось, а всем остальным нет, я подумала, нравится ли он маме. Или, когда я смотрела сериал, я думала, понравится он ей или нет, и, может, сейчас, в эту минуту, она смотрит его и мы видим и слышим одно и то же. В таком духе. Но я никогда не мечтала о ней. Никогда не нуждалась в ней. А теперь все вдруг изменилось. Она нужна мне.
– Из-за того, что я сказал о пяти людях? – спрашивает он.
– Нет. До этого. Я переехала в Дублин из-за нее. Хотела встретиться с ней.
Его глаза округлились.
– Она живет в Малахайде?
– Карменсита Касанова, – говорю я. Сердце забилось чаще, стоило произнести ее имя вслух. Признаться. Раскрыть семейную тайну, доверить ее этому огромному жестокому миру.
Он хмурится, я вижу, что имя ему знакомо.
– Касанова, – говорит он, – салон красоты.
– Да, она им владеет. Только не смей говорить ей ни слова обо мне, она не знает, кто я. Кто я на самом деле. Я говорила с ней трижды, – объясняю я. – Первый раз она поздоровалась со мной, второй раз заметила, как я проверяю ее разрешение на парковку, и испугалась, что я выпишу штраф. Она вышла из салона. У меня дыхание перехватило, я не знала, что сказать, выставила себя полной идиоткой, два слова не могла связать.
Я морщусь, вспоминая, что я тогда бормотала.
– А третий раз? – спрашивает он.
– Третий раз она сказала, – я стараюсь изобразить испанский акцент, –
Он улыбается.
– Мило, – говорит он. – Сколько ты здесь живешь?
– Шесть месяцев.
– И она до сих пор не знает, кто ты?
– И ты туда же. Дома все меня спрашивали про нее. Папа, друзья, мой бывший.
– Это его идея, чтобы ты поехала в Дублин? – спрашивает он.
– Моего бывшего? Нет, я рассталась с ним, чтобы переехать сюда. А теперь он трахается с моей лучшей подругой.
Он смеется, затем извиняется:
– Я имел в виду твоего папу.
– А. Перед отъездом я спросила его, что он думает по этому поводу. Правильно ли я поступаю, а он ответил, что, скорее всего, нет.
– Значит, он честно говорит то, что думает.
– Это точно.
– Я рад, что ты порвала то письмо, – говорит он. – Не знаю, что ты написала, но вряд ли это лучший способ общения – ты так и не узнаешь, прочитала она письмо, доставили его или нет, слишком много переменных. Так что ты не зря мучаешься похмельем. Но я тебя понимаю, нельзя просто зайти в салон и сказать, привет, я ваша дочь. Ладно, – он барабанит пальцами по своим кроссовкам «Прада», – давай-ка мы подумаем, как это лучше сделать.
Я улыбаюсь этому «мы».
Он внимательно смотрит на меня, наши лица так близко.
– Ты похожа на нее? – спрашивает он и будто сравнивает мои черты лица, пристально всматриваясь в него. У меня мурашки бегут по коже от его взгляда. – Ты не думала, что она сама догадается, кто ты? – спрашивает он. – Я видел ее пару раз. Ты похожа на испанку. Да и возраст.
Я молчу.
– Говори уже, – говорит он.
– Откуда ты знаешь, что я хочу что-то сказать? – спрашиваю я удивленно.
– Ты всегда что-то хочешь сказать, – говорит он.
– Хорошо. Некоторые видят себя в других людях, свои сходства, а некоторые видят только отличия. Думаю, она вряд ли увидит себя во мне. Но как раз поэтому я думала, что она сразу узнает меня. Потому что, когда я смотрю на себя, я не вижу ее, я вижу папины веснушки.
– Рустер, малыш. – Дверь распахивается, и вбегает Джаз. – Привет. – Она смотрит на нас, на диване, голова к голове, губы еще ближе, ничего плохого мы не делаем, но сцена подозрительная. У нас очень личный разговор о том, как мне лучше поговорить с мамой, которая бросила меня много лет назад, без эмоций никак не обойтись. Мне плевать, особенно после того, как она назвала его малышом, и это подтверждает, что они вместе, – так предсказуемо и противно. Она ни черта не делает, зато она секси. Иначе зачем ее тут держат. Он выпрямляется, будто его застали за чем-то постыдным. Делает вид, что все хуже, чем на самом деле.
– Я как раз показывал Аллегре нашу новую игру на выживание, – говорит он нервно, кивая на экран, где игра стоит на паузе, и в его голосе столько желания угодить. Смех, да и только.
Она смотрит на меня. Я улыбаюсь.
– Мне нравится, – говорю я. – Хотя будет лучше, чтобы внутренности вываливались из трупов и взрывались.
