— Лучше нельзя! — сказал он категорически. — Разлука — это не понять, что и за человек. Все тихо совершенно, даже не слыхать, но если что сказал — не сомневайся — так оно и получится. Выдающаяся личность, и супруга у него… — он засмеялся. — Руку правую я распорол, на диск упал. Думал — всё. А она так тихо: «Мне, — говорит, — твоя рука не нужна, при тебе и останется».
— Да, очень славная женщина, — поспешно согласилась Алёна. — А у Андрея Иваныча жена… кто по профессии?
Брови на юношеском лице задвигались, губы сжались.
— Химик, — ответил Ваня. — Но, как бы сказать… — Он, видимо, старался сдержать неприязнь и быть объективным. — Не соответствует действительности…
Огни Деева уже пробивались сквозь зелень.
— Это как же?
— В Москву укатила. Месяц побыла, говорила — лекции на наших агротехнических курсах будет читать. Мы зимой на курсах учимся. В столовой у нас там когда кино, когда танцы, а когда лекции и занятия.
— А почему уехала?
— Кто её знает! И на разговор вроде бы симпатичная, и из себя ничего. И дочка семи лет — пересмешница такая, вся в отца.
Вот ещё одна женская роль! И конфликт уже ясен. Почему уехала эта женщина? Сколько здесь всяких конфликтов, если копнуть глубже! Жизнь напряженная, а характеры… Не все же, как Разлука, умеют «тихо совершенно». Она вспомнила все, что слышала о «первых колышках», и уже не в первый раз представила, как в весенние бураны в открытой степи люди начинали бороться с полновластным хозяином — ветром.
— Он говорит: если вы не по бумагам комсомольцы, то давайте быть примером.
— Это Разлука? — потеряв на мгновение нить его рассказа, торопливо спросила Алёна.
— Он. Должны честно работать и относиться к человеку по-коммунистически, а это значит… Вас прямо в гостиницу?
Они уже въехали на тихую улицу Деева. Алёна вдохнула густой ночной запах и, не желая обрывать разговор с Ванюшей, попросила:
— Доскажите.
— Я вам завтра доскажу — вы к нам на четвертый участок приедете?
— Да, обязательно.
В цветнике перед гостиницей на скамейке сидели Глаша и Зина, а между ними, кажется, Огнев… Ох, выложит им сейчас всё, что придумала про Найдёнова, и вообще сколько тут материала для пьесы!
— Спасибо, Ваня. Значит, до завтра!
Ваня крепко тряхнул её руку. Алёна бегом пробежала по кирпичной дорожке и свернула в калитку палисадника.
— Братцы, у меня такие идеи… — Она замолчала, потому что Глаша и Зина смотрели на неё негодующе, а Огнев с бешеным лицом уперся взглядом в землю. — Что-нибудь случилось?
— Ты знала, что «половинки» вместо трех пойдут в одиннадцать? — деревянно спросила Глаша.
Алёну точно кипятком обдало:
— Знала!
В антракте дважды подходил к ней Арсений Михайлович: «Завтра „половинки“ пойдут не в три, а в одиннадцать. Не забудьте, Елена Андреевна!»
«Хорошо, хорошо,» — ответила она и, увлеченная всеми деевскими впечатлениями, даже не вспомнила, что на одиннадцать была назначена последняя репетиция «В добрый час!», а теперь, значит, нужно найти другое время и по заведенному порядку каждый сам обязан спросить об этом у бригадира — Миши.
Вспомнив, какими глазами проводил её Огнев после ужина, Алёна жалобно упрекнула:
— Почему ж ты не сказал?
— Спасибо! Ловить за хвост великую артистку, похищаемую поклонником таланта…
— Глупость! Впрочем, другого от тебя…
— Ленка! Алёнка! — одновременно остановили её Глаша и Зина.
Но Алёну уже «занесло».
— Да что вы навалились, как бешеные! Пожалуйста, могу репетировать хоть через час! Или в пять, в шесть, когда ему нужна репетиция!
— Мне? — тихим, гудящим голосом спросил Огнев и встал. — Сыграем без репетиции. Не буду обременять великую артистку. — Крупными шагами он пошел к крыльцу.
— Ну и глупо! Глупо! Глупо! Глупо! — желая зацепить, задержать Огнева, бросала ему вслед Алёна, отлично зная, что раз уж Огнев «завёлся», тут хоть кол на голове теши.
— Как тебе не стыдно!
— Ведь после ужина хотели репетировать!
— Как ты сказала: «Ему нужна репетиция»!..
— А если и ему, ты тем более должна бы побеспокоиться!
— Только на словах: «внимание к товарищу»!
Наперебой «чистили» её подруги, а она, как преступница, молча стояла на дорожке.
Лучше, чем кто-либо, понимала Алёна, что значит для человека уверенность, покой, в особенности на первом выступлении. Как же смела забыть?
А ещё обиднее, горше, страшнее становилось оттого, что все это произошло именно здесь, в Дееве.
Алёна проснулась от смутного, тревожного ощущения. Было очень рано, но небо уже налилось светом близкого солнца. Может, это холод разбудил? Её кровать стояла у открытого окна, а ночи стали свежие. Тихонько, чтобы никого не разбудить, натянула Алёна халатик, накинула на ноги вязанку и снова нырнула под одеяло.
Из-за очередной схватки с Сашкой так мерзко на душе. После Деева он придирается к каждому её слову. Бешеный и грубый! Почему Лиля считала его добрым? Он так возмутительно несправедлив, смотрит, словно убить хочет, и так умеет больно задеть. И чёрт с ним — ещё думать о нем! Чёрт с ним, всего неделю осталось отбывать в его обществе.
