— Тихо, тихо, тихо, тихо! И без паники, — сказала Галина Ивановна, взяв обоих за руки. — Времени у вас достаточно. Комиссию я предупредила — пойдёте после перерыва.
Когда наконец сцена стала склеиваться, шумно распахнулась дверь, Глаша, Агния и ещё несколько человек ворвались в аудиторию.
— Явился!
— Эдька Жуков явился!
Он вошёл развинченной походкой, светлые волосы торчали ёжиком, щёки и вздёрнутый нос покраснели, будто ошпаренные, на одном плече болтался накинутый пиджак.
— В чем дело, Жуков? Почему опоздали? — строго спросила Галина Ивановна.
Эдик неловко сунул руки в карманы и, слегка прикрывая осоловелые глаза, ответил сипло:
— На рыбалку ездили, заблудился. Всю ночь болото месил. На поезд опоздал.
Алёну охватило негодование; «На рыбалку! Сегодня конкурс, а он — на рыбалку. Это что же? Это… это… убийство!» — думала она, с ненавистью глядя на Эдика.
Охватившее Алёну ощущение, что всё в ней клокочет, и мысли, и чувства, — это ощущение не оставляло её ни на миг до той поры, пока она не вышла из экзаменационной аудитории. Два часа ожидания и самый экзамен она даже помнила плохо. Отчетливо отложились в памяти два момента.
Выходя на сцену, она запуталась в занавесках; Эдик, желая помочь ей, рванул одну из них — занавеска задела Алёну по голове, и старательно уложенные кудри встали дыбом, Алёна услышала тихий шелест сдержанного смеха за столом экзаменаторов. Тщетно приглаживала она густую, жёстко закрученную массу волос, они упруго выскальзывали из-под рук, словно львиная грива.
— Давайте начинать, — раздался из зала голос Галины Ивановны, слегка дрожавший от смеха.
Алёна встала на свое место и опять словно потеряла сознание — не понимала, что делает. Очнулась, когда подошёл ненавистный момент поцелуя, увидела красное, будто маслом смазанное лицо партнёра, облупившийся нос, пухлые, обветренные губы — ох! Крепко зажмурилась и силой заставила себя броситься ему на шею. Опять услышала оживлённое перешёптывание за столом комиссии. Отрывок кончился. её попросили прочитать стихи Маяковского и потом «Тройку». Но все это было как в бреду — она видела только лицо Анны Григорьевны, устремлённое к ней.
За дверями аудитории Алёну обступили и закидали вопросами, а она растерянно улыбалась, мотала головой и повторяла:
— Не знаю. Не понимаю. Ничего не понимаю.
Приказ о зачислении студентов на первый курс появился только через день.
А в ожидании этого приказа все, как потом, вспоминая, говорила Глаша, «распсиховались». Дела никакого не было, да ещё, как на грех, с утра зарядил дождик, и серое небо не обещало ничего хорошего. Мысли упорно вертелись вокруг одного, самого важного вопроса, решающего чуть ли не всё в жизни, измучившего, как зубная боль.
Наутро после конкурса Глаша с Алёной впервые поссорились.
Алёна была молчалива. Глаше, видимо, казалось легче рассказывать о своих переживаниях.
— И зачем я смотрела на Женьку? Зачем? Бездарная! — с отчаянием воскликнула Глаша. — Надо было смотреть только на Олега. Ведь Епиходов для Дуняши — нуль, даже помеха, а пуп земли — Яша.
Алёна тоже проклинала себя за то, что слишком мрачно играла свою Ларису, ведь Галина Ивановна так ясно объяснила — от скуки, а не от любви. Но какой толк теперь вспоминать об этом — не вернешь!
— Ну что ты молчишь, как мумия? — приставала Глаша. — И кто это запивает молоком помидоры? Ты совершенно некультурная.
Ну, что было ответить? Алёна покрепче посолила помидор и опять запила его молоком.
— Не отвечать, когда с тобой говорят, то же хамство! Хороша «артистка»! — ядовито сказала Глаша, явно рассчитывая вывести Алёну из себя.
Алёна вспыхнула, но промолчала.
— Вот уж не думала, что ты такая злыдня! — Глаша выскочила из-за стола и уселась на подоконник.
Алёна молча принялась убирать посуду. В груди всё ныло, словно от холода. Уж лучше играть дур вроде Ларисы — лишь бы приняли. А что делать, если не примут? Митрофан Николаевич говорил: надо непременно любить своё дело, а какое ещё дело она может любить?
— «Соловьи, соловьи, не будите солдат!» — надрывно затянула Глаша.
Алёна не выдержала:
— Не вой.
— Вот ещё! — Глаша соскочила с окна и, всхлипывая, заголосила: — Тебе дела ни до кого нет! Индивидуалистка! Толстокожая!
Алёна швырнула немытые чашки, подлетела к вешалке и схватила свой жакет.
Дверь без стука открылась, вошла комендантша, а следом за ней незнакомая девушка с надутым лицом и растрёпанными рыжими волосами и Агния, обе нагруженные вещами.
— Не понимаю, Марья Васильевна, — передёрнув плечами, заговорила рыжая гудящим, как труба, голосом. — Просили же эту комнату оставить за нами, и вдруг… — Она брезгливо посмотрела на Глашу с Алёной. — И зачем вы сюда ещё эту переселяете? — она кивнула на Агнию.
— Да ведь до приказа не могу же их выселить! — раздраженно ответила комендантша. — Вот завтра вывесят приказ. У меня же этих поступающих двадцать восемь живет, а примут всего шестнадцать, в общежитии от силы шестерых оставим. Свои студенты возвращаются, а селить некуда! Полный содом!
