А ведь и правда: если на сцене надо жить для партнёра, то тем более необходимо это в жизни. Станиславский говорит: нужно верное действие сделать привычным, привычное — легким, легкое — прекрасным — это же прямо относится к воспитанию в себе нужных навыков, качеств.
Сколько об этом говорилось на уроках мастерства, Алёна тогда считала, что отлично понимает всё! А оказалось, сегодня, озадаченная письмом Глеба, она по-настоящему взволновалась этими открытиями.
Они подошли уже к посёлку, но нельзя было бросить разговор на середине. Хотелось узнать, дошло ли до сердца Тимофея то, чем жила она. Алёна остановилась.
— Походим-ка ещё — ладно?
Они повернули и прямо по росной траве пошли в сторону от посёлка.
— В человеке должно быть все прекрасно, — снова заговорила Алёна.
— «И лицо, и одежда, и душа, и мысли», — неожиданно с досадой докончил Тимофей. — Я Антона Павловича Чехова читал. Того и хочу.
— Плохо читал, — перебила Алёна. — Это ведь говорит Астров, а он посадит деревце и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет. Это не только про работу и дом, это шире. И вообще самое важное в жизни — цель. Надо знать, для чего живешь, — и отстранила уже готовый вопрос Тимофея: — Нет, это очень трудно — найти цель. Не такую общую, про которую все говорят и пишут. А в общей-то отыскать свое… То, что именно тебе хочется.
Алёна постаралась объяснить:
— Укрощать реки, строить дома, растить сады — все интересно, когда найдёшь в этом своё. Например, мне хочется, — сказала она, — жить… на всю катушку. И чтоб все так жили. Все должны жить на всю катушку, — повторила Алёна, посмотрела на шагавшего с ней рядом Тимофея. — На всю катушку — чтоб без скуки.
Она вспомнила, как на уроке мастерства зашел спор о том, что такое скука, и Соколова, подводя итог дискуссии, сказала:
«Словом, как ни крутите, а корни скуки — внутри самого человека. Это прежде всего ограниченность, убожество внутреннего мира, бедность, вялость, неотзывчивость чувств — равнодушие. Почему-то Ленин не скучал даже в одиночном заключении. И он не единственный пример. Человеку с богатым внутренним миром может быть очень тяжело, горько, трудно — только не скучно. Развивать людей, будить, воспитывать чувства, бороться с равнодушием, со скукой, как с лютым врагом — наша с вами обязанность».
Алёна взяла за локоть Тимофея. Сила, толкавшая к нему, всё так же бродила в ней, но теперь это была её, Алёнина, сила. Движения её стали легкими, голос особенно глубоким и звучным, а мысли, как огонь на степном ветру, полетели выше, жарче. Она будто думала вслух. Казалось, всё, что накопила, видела, слышала, учила, поняла и выстрадала, — всё вспоминалось, всё собралось и раскрылось.
Забрезжил рассвет.
Они стояли на гривке. Таяла над равниной сизая дымка.
Тимофей словно застыл, поглощенный мыслями.
Вдруг пшеничное море стало розоветь, потом всё пошло волнами, закипело, зашелестело. Утренний ветер разметал волосы Алёны, закрутил их, бросил на лицо. Замерзли намокшие от росы ноги. По телу пробежала дрожь, хотя давно уже была надета вязанка и пиджак Тимофея перекочевал на её плечи.
— Зазябла? — спросил он, осторожно отводя волосы с её лица.
— Нет.
— Устала?
— Немножко. А вот тебе холодно.
В какую минуту она перешла на «ты», Алёна и не заметила, а теперь это было уже всё равно. Она хотела снять пиджак, но Тимофей, взяв за лацканы, крепко запахнул его на Алёниной груди, словно спеленав её руки. Склоненное к ней лицо, темное от загара, чуть побледнело, и зеленые глаза под лохматыми рыжими бровями казались ещё зеленее.
— До чего же ты сейчас нежная… Лена… Елена… Галя.
Она смотрела на него открыто и ясно, ничего не скрывая и ничего не боясь.
— Ну вот, стало быть, и всё. — Тимофей отпустил её, отвел назад руки, развернув во всю ширину могучие плечи. — Вот оно, стало быть, и всё.
— У тебя есть на чем записать адрес?
— Не надо адреса.
— Я напишу.
Тимофей упрямо покачал головой.
— Не пиши.
— Почему же?
— Стану думать, может, с женихом поссорилась, если напишешь… Не надо.
— Все равно ты меня не забудешь, а я — тебя.
Тимофей насторожился:
— Правда?
— Думаешь, такие люди каждый день встречаются?
Он усмехнулся:
— Убогонькие? Скучливые?
Алёна улыбнулась:
— Ладно, не прикидывайся. Все равно ещё встретимся. Нет, с женихом я не поссорюсь, — ответила она на немой вопрос в глазах Тимофея. — Не поссорюсь, не такой он человек. — И подумала, что Глебу можно всё рассказать без утайки, что он поймет.
— Ну пошли до дому, «невеста», — с иронией сказал Тимофей и первый сбежал по откосу.
Будто провожая их, залился над полем жаворонок.
…Когда она вернулась с ночной прогулки, на крыльце школы, предоставленной артистам для ночлега, её ждали Глаша и Олег.
— Эгоистка паршивая, беспокойся тут о ней, не спи! — нападала на неё Глаша.
— Ребятки, я же не думала…
— Вот именно: не думала… — сердито перебил Олег, но в эту минуту первый луч солнца упал на верхушки тополей и зелёные крыши поселка, и Олег заулыбался. — О, девчонки, до чего здорово!
Алёна была прощена.
Однако в конце очередного производсовещания Маринка, брезгливо поджимая губы, заметила:
