На столе у подполковника была водка, немецкий ром, коньяк, какое-то вино с красивыми наклейками.
296
— Что будешь пить?
— Лучше бы ничего, — вздохнула я. — Но.. раз уж положено.. Что послабее...
Налил мне полный стакан темного густого вина. Себе — стакан водки.
— Ну, строптивая, давай.. По-фронтовому, а? За твою звезду! — сказал со значением.
Водку он пил, запрокинув голову, как воду, выпил, сморщился, тряся головой, полуприкрыв веки, хватнул каких-то консервов на хлеб. Закусил. Ел
глядел на меня теми же хищными глазами.
Я только пригубила, вино было вкусное, терпко-сладкое, хорошо пахло.
— Ну-у! Так нельзя, младший лейтенант.. Одинцова.. Лидия ведь? Лида?! Нельзя так.. — сказал Полещук, укоряя взглядом. — За звезду пьют до дна.
И я выпила до дна. Не устояла. Впервые в жизни я выпила так много, сразу целый стакан; узкий высокий немецкий стакан, наверное, был больше нашего.
— Вот это — дело! — похвалил подполковник. — Закуси. Рыба вот.. Какие-то еще омары-кармары.. Ничего на вкус. Крабы вроде. Те вкуснее, правда..
И вдруг вместе с распускающей душу теплотой я почувствовала блаженное расслабление во всем моем сжато-напряженном теле, в руках, ногах, груди, даже словно бы в губах, которые до этого улыбались принужденно-напряженно, а теперь сами потянулись в улыбку. Мне стало вдруг хорошо и легко — самая подлая стадия опьянения, не лучшая часть. Человек с полосатыми погодами, с зелеными звездами на них, узколицый и ушастый, уже не казался мне таким противным, холодно-чужим.
Все-таки он командир полка, наш комбат, которого я знаю давно, с которым провоевала два года. К тому же он храбрый, уж тут ничего не скажешь, храбрее офицеров я, пожалуй, не видела. В бой поднимался, трусов
297
не жаловал. Раненый из боя не уходил и даже меня не звал, говорили, перевязывался сам. На кителе подполковника два ордена Красной Звезды, медали.. Нет, с теми, у Виктора Павловича, не сравнишь..
— Ну, теперь давай-ка за мою! — уловил мой взгляд. — Я ведь тоже недавно звезду получил, — предложил он, наливая и мне, и себе.
Затрещал телефон в коридоре. Послышалось: «Товарищ подполковник! Извините! Первый на проводе!»
Досадливо махнув, Полещук поднялся, вышел. Слышала, как он там что-то кричал, доказывал, даже ругался. Потом его не стало слышно из-за грохота канонады. Справа гудели, пролетая, наши тяжелые бомбардировщики, и было даже чудно сидеть вот так, за столом, с горящими свечами в шандалах, в комнате, убранной коврами и ружьями, — это я заметила как-то лишь сейчас, видимо, все мое внимание сосредоточивалось на этом неприятном мне человеке, — на стенах были еще рога оленей, маленькие рожки косуль, кабанья голова, глядевшая на меня со стеклянным остановившимся вниманием. Если бы не дрожали полувыбитые стекла, не ходили сквозняки, вытягивая пламя свечей, не гул и грохот вдали — ничто не напоминало бы в этой комнате о войне, жестокой войне, все еще идущей кругом. Кабанья голова не сводила с меня стеклянных глаз.
А я охмелела. Опьянела так, что, когда, страшась этого непонятного мне состояния, попыталась встать, ноги едва слушались, были как чужие, и я плюхнулась на стул. Первая мысль: «Все-таки надо уйти, уйти немедленно! Пусть держась за стены, как-нибудь. Но разве можно уйти без позволения от командира полка? Из-за стола?» Мысли эти настороженно плавали в моем пьяном сознании, то всплывая на тревожащую поверхность, то погружаясь в мутную глубину, где, на самом дне, было малознакомое мне приятное ощущение собственной значительности. Вот я — офицер медицинской службы, со мной по-дружески, даже как бы заискивая, пьет командир полка, тот, кого, даже когда он был комбатом, как огня боялись ротные и взводные, с которым почтителен сам командир дивизии полковник Трефилов, — это я
298
видела, правда, всего один раз, — дивизионное начальство куда как высоко, даже на фронте...
Подполковник вернулся с малиновым гневным лицом, белый шрам на лбу стал еще белее, заметнее, и этот гнев как будто исправил холодное, охранное, безжалостное лицо, придал ему оттенок страдания.
— Завтра с утра опять! — махнул в сторону Берлина. — Приказ.. Передали. А с чем я.. Ни огурцов.. Тьфу.. Ни снарядов, ни патронов. Ничего! Никто понимать не хочет.. Вперед! Вперед! С чем я наступать?! Штыками? Кое-как выпросил танковую поддержку. А-а.. Мать твою.. — он выругался, плеснул водки в стакан и, взглянув на меня, осекся.
— Давай еще? Одинцова?
— Не могу больше..
— Да что ты заладила?! Не могу, не могу... — цокнул горлышком в мой стакан.
И снова пила. Что-то потом ему рассказывала, смеялась, хохотала, наверное, даже строила глазки. Не знаю. Он сел со мной рядом, обнял. У него были сухие, горячие, очень умелые руки. И хотя я пробовала не даваться ему, уклонялась от его губ, колючего лица, водочного дыхания, а точнее, наверное, просто сжималась, сжимала колени — все это молча и я, и он, — долго я так вытерпеть не могла, и вот помню себя уже на постели, куда он отнес, бросил меня, раздевал, делал со мной что-то невозможно бесстыдное,
