— Знаешь, Одинцова, — куда-то в сторону глухо сказал он, — когда ты уехала, я ведь чуть за машиной не побежал.. Побежал бы, если б знал — догоню.. Как глупо расстались тогда.. Ни я тебе.. Ни ты мне.. А может.. — покосился на меня, в сумерках глаза были совсем черные. — Может.. Зря я к тебе лезу.. Тут ведь у тебя женихов, наверное. А? Что молчишь? Лида..
— ..Не зря, — краснея, пробормотала я.
— Ну, слава богу, — он вздохнул.
— Как хоть ты целая-то? — спросил с каким-то тайным намеком.
— Я маленькая.. Не попадают.. — постаралась отвести этот намек я.
— А меня ведь опять, знаешь, осколком цепляло. Легко, правда, в руку. Ну, обошлось. В санбат даже не ходил.. Зажило уже. Получил вот еще звездочку.
Только теперь, взглянув на его новенькие погоны, я заметила, что Стрельцов старший лейтенант.
— Поздравляю.. — сказала я, чувствуя: не то, совсем не то говорю. Некоторое время молчали. Стало совсем темно. Потянуло ночным
холодком, свежестью росы.
— Знаешь, — сказал Стрельцов. — Со дня на день должно начаться. Их наступление. И сегодня предупреждали.. — Он опять вздохнул и взял
166
меня за руку. Рука моя была холодная, его — теплая, даже горячая, сильная мужская рука, крепкая ладонь, пальцы, которые в обхват и осторожно взяли мои, — нет, совсем не те, не такие, не клещи, которые тискали меня недавно. Это была рука, от которой по всему моему телу прошел томный и сладостный ток — неведомый мне, никогда еще не пережитый.. Что это? Я даже попыталась отнять руку, но он не дал, прижал ее к траве, к земле. Я молчала, сидела съежившись.
— Что ты? — спросил он.
— ..Что?
— Дрожишь?
— Не знаю.. Это я.. Меня.. Знобит.. Чувствовала, говорю чушь.
И тогда он обнял меня, прислонился щекой.
Да, меня в самом деле знобило, трясло каким-то горячечным,
колющим, стегающим ознобом. Что-то подобное я испытала на миг давно, когда меня впервые взяли под руку, как взрослую. А сейчас это было сильней, горячей, невыносимее. Сейчас, я чувствовала, меня впервые обняли любящие, нежные и чистые мужские руки.
Я это чувствовала: они были чистые...
Он прижался ко мне, и так мы сидели, боясь шелохнуться, объединенные и согласные, как одно, переполненное счастьем нечто. Двое в одном, кажется, с одними мыслями и одним чувством. Звездная ночь стояла кругом. Низкие степные звезды. Гул самолетов вдали и дальний рокот моторов — голос войны. Но мы, кажется, забыли и об этом, забыли, что на войне, что мы на передовой, что вот-вот и надо расставаться. Его ждут, меня могут хватиться. Его — особенно.
— Идти надо.. — стоном пробормотал он. — Я время.. по звездам.
Идти.
— Что же делать-то? — прошептала я. Он молчал.
167
— Ну, что? Не горюй.. Встретимся снова.. Завтра.. Послезавтра..
— Послезавтра, — вздохнул, в темноте усмехнулся он.. — Послезавтра может не быть.. Даже завтр а может не быть.. Война.
— Да что же делать-то?
— Ничего.. Дай поцелую тебя.
— ...Я.. Нет.. Не..
— Ну?
Он снова обнял меня и поцеловал как-то неловко в нижнюю губу, в подбородок, в щеку и сам был неловкий. Я ответила ему. И тогда он стал целовать меня жадно, как изголодавшийся, изжаждавшийся пьет воду. И я отвечала, отвечала, отвечала ему до помутившегося сознания.
Так было не знаю сколько, пока он не оторвался от меня с каким-то стоном:
— Господи. Какая ты.. Какая ты.. сладкая.. Дай еще.. Еще! — И целовал снова.
Потом он бежал от меня, на ходу крикнув:
— Завтра! Или послезавтра. Приходи...
И бежала, с колотящимся сердцем, вся в поту, задыхаясь, я, пока не началась наша полоса. В землянку я пробралась точно вор. И едва отворила дверь, засверкало, загрохотало, завыло, засвистело. Все небо покрылось полосами огненного света. И секунды спустя затряслась, качнулась, ходуном заходила земля. Дикая сила взрывов мешала огонь, землю и воздух. Это нача-лась наша контрподготовка. В только что тихой, спокойной ночи забушевала, разгораясь, свирепая многодневная битва. Тогда она еще не называлась Орловско-Курской. Позднее пришло и название — дуга.
А в три часа тридцать минут немцы перешли в наступление...
XVII
Исчезло, перестало восприниматься время. Оно растворилось в
168
