— Вставай! Ничего.. Это он по нам решил. Может, за офицеров принял. Или наблюдатель где... Давай сейчас подбежим. Скоро уже! Траншеи скоро. Ну?!
— Может.. Ползти?
— Ползти тут далеко. Наползаешься. Да и незачем. Ружейным досюда
204
еще не достанут.
Сестра поднялась, и мы припустили перебежками до линии тыловых траншей. В первую же и благополучно нырнули.
— Ну, все! — запыхавшись, оглядываю спутницу. — Здесь не бойся! Безопасно. Если только налет и прямое попадание — тогда.. А это редко. Проскочили..
Нина молчит, тяжело дышит, голова ищет землю. Поняла — у нее первый, долго не отпускающий душу страх. Как у меня после бомбежки, там, перед Сталинградом. Душа оледенела, все сковано и будто заколочено гвоздями. Колет руки, ноги, спину, шьет вдоль позвоночника механическими строчками. Так было со мной, было не один раз. Страх. Первый настоящий страх. Шоковый...
Вдруг она начинает смеяться. Смеется, запрокидывая голову, кликушно клоня ее к плечу, смеется лающим, дергающимся, лисьим смехом: «Ха.. ха.. ха.. Эых ха.. ха.. ха..» Это жутко. Трудно смотреть. Это у каждого бывает по-своему. Что-то вроде истерики. Бывает и у мужчин.
— Перестань! — ору я. — Пе! Ре! Стань!
Смех оборвался. Поняла сама: истерика. Смехом выходил из души скопившийся, заполонивший ее ужас. Я ждала, пока новая сестра поднимется. Но она сидела, сжавшись, опустив голову в жиденьком проборе волос, точно рассматривала землю со снегом на дне траншеи. Шапка слетела, валялась рядом.
— Это пройдет, — ободрила я. Подняла шапку. Надела, как на живой манекен. — Пойдем! До землянок рукой...
Ответом молчание.
«Уж все ли ладно с ней?— беспокойно прикинула я и подумала: — Эх, малолетка! Шлют таких на передовую!» — это думала я, будто была куда как старше, взрослее и опытнее. Да так и было. Год передовой надо считать за пять.
— Пойдем! Живо!
205
— Нет. Оставь меня тут.
— Еще чего?
— Не могу я..
— Что «не могу»?
— Идти..
— Контузило??— догадываюсь я.
— Нет.
— Что тогда?!
— Господи.. Да мокрая я, — бормочет она.
О таком не пишут, такое не видят в фильмах. А мне до горечи, до родной какой-то боли, до набежавшей слюны во рту стало жаль эту девчонку. Что там греха таить — такое бывало и со мной. Такое не забывается. Не забывается..
Много позднее меня спрашивали: «На фронте было страшно?» Отвечала: «Страшно». — «Всегда?» Отвечала: «Всегда!»
В этих ответах, наверное, не заключалась вся правда. Страх ведь тоже бывает разный: панический, обездвиживающий, трясущий, знобящий, — кто его систематизировал и зачем? Страх ощущался здесь просто как вечный гнет, висящий где-то на спине, словно бы от затылка. Были и на передовой дни, когда тягота эта слабела, но никогда она не спадала совсем, даже в блиндажах, под двойным накатом. Страх просто оттеснялся на дальний план, забивался в глубину души, тихо тлел там, сжигал потихоньку душу, наподобие торфяного пожара, от которого остаются страшные провальные ямы. От страха умирали и потом, годы спустя, вернувшись домой, когда он, словно ощутив нежданный вольный ветер, вспыхивал.
Были дни, когда почти не было пожаров на горизонте, стрельбы, стояла не то чтобы тишина, а подобие ее, и было странно, дико осмысливать: вот полоса земли, разделяющая две армады людей, две армии, два мира, и там, на той стороне, дымки кухонь, ветер доносит запах жареного мяса, супа. Там
206
