«Ау! Боже, яви знак, что внемлешь. Влей в уши мои музыку небесных сфер твоих», – мысленно прокомментировал происходящее действо Никита, все еще под впечатлением от ядовитых мыслей о зависти, и тут же поправил себя: «Хотя причем тут "небесные сферы"?»
Мулла повторил «Аллаху акбар» и заговорил громче. Опустив руки и не переставая произносить слова молитвы, он повернул голову сначала направо, затем налево. Мужчины молча следовали его ритуалу. Потом, произнеся неизменное «Аллаху акбар» в третий раз, мулла запел что-то по-арабски. Некоторые слова он пропевал в нос. Получалось своеобразно, гнусаво.
«С арабским "прононсом", – заметил Никита. – Знать бы о чем. Что-то вроде "На тебя уповаю, Господи", наверное».
Байкову это понравилось. Может, стоит взяться за арабский?
Перестав петь и произнеся «Аллаху акбар» в четвертый раз, мулла сложил ладони лодочкой, ожидая, видимо, что с неба снизойдет туда божья благодать, и быстро начал проговаривать вслух слова по-казахски. Поминает Искандера и еще каких-то людей, понял Никита.
Затем мулла сказал, как послышалось Никите, «Псс-милля», напирая при этом на «с» так, что она зашипела по-змеиному, и ладонями провел по лицу. То же проделали и остальные. Жаназа завершилась. Женщины стали расходиться. Четверо мужчин взялись за носилки и приподняв их на плечи, понесли Искандера к катафалку – черной «Газели» с надписью «Ритуальная» на лобовом стекле. Никита хотел было помочь им, но мулла тронул его руку и преувеличенно участливо спросил:
– Поедете на кладбище?
Байков кивнул.
Провожая взглядом Даурена Жабишева, мимо них проносившего носилки, мулла продолжил:
– Никита Илларионович, Даке мне сказал, вы будете… у вас… э-э… – он замялся: всё боялся, что останется без денег, сокрушаясь, что Никита – русский, казахских обычаев не знает.
Понимая, что речь идет об оплате поминальных услуг, Байков успокоил его:
– Не волнуйтесь. После поминок.
Отвернувшись, Никита досадливо поморщился: не столько даже от того, что мулла помешал ему нести тело покойного друга, а просто потому, что не любил он, когда к нему обращались по имени-отчеству. Сочетание было довольно несуразное. Не то чтобы он стеснялся, просто было как-то неловко всякий раз его слышать. Он предпочитал, чтобы к нему обращались по имени: просто и без затей.
«Даке? Почему Даке, а не Дауке? Черт разберёт!» – подумал Никита. Ему вспомнилось, как однажды он спросил Искандера, отчего казахи укорачивают имена.
– Суффикс "-еке" или "-ке" добавляется к первым слогам основы имени, чтобы выказать уважение, – объяснил Искандер.
– Слушай, Муха, а мое имя как бы сократили, а? "Никике", что ли?
– Никикак, Никита Илларионович, – ответствовал Искандер, – так почтительно вас бы и величали-с – "Никита Илларионович". Европейские имена не сокращаются, Ник!
Тогда, помнится, эта манера Искандера – внезапно переходить на пошлый старорежимный слог, со всеми этими словоерсами и архаизмами, – раздражала; сейчас же вдруг стала сентиментальной мелочишкой, воспоминанием о друге, вызвавшим даже приступ умиления.
Мужчины тем временем уже внесли носилки с телом внутрь катафалка. Никита, дождавшись, когда водитель закроет дверцы машины, а мужчины и мулла сядут во вторую «Газель», белый микроавтобус, направился к Насте и Айкерим, стоявшим у входа в подъезд под козырьком.
– Машина здесь – недалеко.
– Мы не едем, – сказала Айкерим и, взглянув на Настю, мягко добавила: «Женщины остаются: у казахов так принято».
Настя кивнула, а затем нерешительно протянула Байкову папку.
Машинально сунув её подмышку, он тут же спохватился и вопросительно посмотрел на Настю.
– Иска. Просил передать… говорил, ты поймешь, – тихо пояснила она.
Он удивился, но от расспросов воздержался. Хорошо уже то, что Настя начала разговаривать. Лишними вопросами разбередишь рану – опять замкнётся, или еще того хуже – расплачется.
«Но всё же как-то странно. Чего ж я могу понять-то? – подумал Байков. – Его папка? Мне? Почему именно сейчас? И куда её деть?»
Вопросы требовали ответов, но он решил так: «Ладно, с этим – после. Не к спеху. Сейчас едем на кладбище».
