— Как? — не уловил смысла его термина смертник.
— Использование с самоуничтожением, — процедил Скорцени. Его всегда раздражала необходимость повторять что-либо, об этом знали все подчиненные. — То есть вы гибнете во время атаки судна.
— Вступая в «Коммандос-5», мы даем клятву пожертвовать своими жизнями за идеалы национал-социализма. На цель мы выходим, не рассчитывая вернуться живыми, — четко, заученно отрубил камикадзе.
«Что ж, тогда все верно. Эти парни знают, на что идут», — с облегчением подумал штурмбаннфюрер, считая, что разговор окончен. Ему важно было убедиться, что набраны именно добровольцы и что среди новоявленных камикадзе не начнется дезертирство и не появятся отказы от выхода на задание.
— Значит, вы, Райс, утверждаете, что все коммандос вашего отряда пришли в него так же, как вы — жертвуя собой во имя фюрера и Германии?
— Так точно.
Скорцени одобрительно кивнул и вновь задумчиво прошелся по кабинету.
— Вы в этом уверены?
— Так точно.
— Благодарю, свободны.
— Хайль Гитлер!
Смертник уже взялся за ручку двери, когда Скорцени, неожиданно даже для самого себя, окликнул его.
— Послушайте, Райс, а вам известно, кто перед вами?
— Так точно: штурмбаннфюрер Скорцени. Мы читали о вас, — все так же ровно, безучастно, отрапортовал «человек-торпеда». — Многие стремятся подражать вам как «первому диверсанту рейха».
— Ну, это вовсе не обязательно. Я, собственно, о другом. У меня есть возможность включить вас в свою диверсионную группу и таким образом… — он хотел добавить: «спасти вас», однако раздумал. Впрочем, Райс прекрасно понял, что имелось в виду. Только сейчас, подступив к нему поближе, штурмбаннфюрер заметил, что глаза смертника оживились, в них появилась вполне осязаемая тоска обреченного.
— Простите, господин штурмбаннфюрер, но теперь это уже невозможно, — пролепетал он одеревеневшими губами. — Мы поклялись. Среди нас нет трусов. И потом, каждый вытянул свой жребий.
— Какой жребий?
— Чтобы все по справедливости. Мы сами решаем, кто идет первым, вторым. У каждого свой порядковый номер. Никто не должен чувствовать себя изгоем, которого стая бросила на съедение.
— И какой же номер достался вам?
— Первый, — вскинул подбородок Райс. И Скорцени уловил, что смертный жребий является предметом гордости этого человека.
— По-нят-но… У вас была какая-то мечта, Райс? — Скорцени не смутило, что о мечте он спросил в прошедшем времени. Уж онто знал, что атаку первых «камикадзе-торпед» намечено провести через трое суток.
— Была. Стать офицером. Истинным прусским офицером.
— Офицера не обещаю, Райс. Не в моей воле. Единственное, что могу гарантировать, что на задание вы уйдете унтер-офицером.
Приказ об этом будет издан в день выполнения вами задания. Я позабочусь об этом.
— Весьма признателен.
«Ты подарил ему надежду, — мрачно сказал себе Скорцени, когда дверь за смертником закрылась. — Предоставив выбор: камикадзе или твоя диверсионная группа, — ты уже сейчас погубил его. Теперь над ним будет тяготеть спасительная звезда этого выбора: “Согласись я тогда — глядишь, и пережил бы войну”. А может быть, в психологическую подготовку камикадзе следует ввести и этот элемент — испытание на верность клятве еще до выхода на задание?»
— Господин вице-адмирал, — поинтересовался он у вновь появившегося Хейе, — у моряков-диверсантов, которые уходят на задание на катерах, в принципе есть возможность оставить свою торпеду?
— В принципе — да.
— Они должны быть заминированы таким образом, чтобы при попытке покинуть свой снаряд камикадзе неминуемо погибали, — пророкотал Скорцени, полузакрыв глаза и глядя куда-то в потолок. — У них не должно оставаться никаких надежд на счастливое предательство во имя спасения. «Использование с самоуничтожением» — вот как отныне это будет именоваться, да простят меня знатоки военной терминологии.
— Не думаю, чтобы кто-либо из моих «истинных германцев» решился на подобное дезертирство…
— Опять эти философские псалмопения, господин вице-адмирал, — осуждающе прервал его Скорцени. — А я о конкретных вещах. У них не должно оставаться никаких иллюзий, никаких надежд, дьявол меня расстреляй!
Это была одна из тех «прикаминных» трехчасовых проповедей, которые Еве Браун приходилось выслушивать каждый вечер. Чувствовала она себя при этом по-разному. Когда Гитлер увлеченно размышлял в узком кругу своих «прикаминных апостолов» — Кейтель, Борман, Йодль, иногда еще Раттенхубер и Гиммлер — о естественном, превосходстве арийской расы, об определенной Высшими Посвященными исторической роли Германского рейха в переустройстве существующего миропорядка, — это ее, бывало, по-настоящему захватывало.
В такие минуты Ева сожалела, что до сих пор о Гитлере говорят лишь как о руководителе рейха, канцлере, фюрере. А пора бы уже открыть Европе глаза на то, что с альпийских лугов Австрии к ее народам сходит величайший оратор и проповедник, который давно мог быть удостоенным высших ученых степеней и дворянских титулов.
