Наконец, спустя несколько дней, после обеда, появился отец Сэцуко.
С момента нашей последней встречи он еще немного постарел, хотя заметно это было не столько по чертам лица, сколько по согнувшейся сильнее прежнего спине. В то же время в его согбенной фигуре читалась как будто некая робость перед атмосферой лечебного заведения. Едва он зашел в палату, как тут же занял место у изголовья больной, где обычно сидел я сам. Накануне вечером у Сэцуко слегка поднялась температура, – видимо, из-за того, что последние дни она была чересчур деятельна, поэтому сегодня с утра по настоянию врача ей пришлось, вопреки желанию, соблюдать полнейший покой.
Отец Сэцуко выглядел несколько обеспокоенным: он, похоже, предполагал застать дочь почти здоровой, а она по-прежнему не вставала с постели. Словно пытаясь найти этому причину, он раз за разом обводил придирчивым взглядом палату, внимательно следил за каждым движением медсестер, наконец, даже вышел на балкон и осмотрелся вокруг; но всем, похоже, остался доволен. Немного погодя щеки Сэцуко – не столько от радостного волнения, сколько, очевидно, от поднимающейся температуры – начали розоветь; заметив этот румянец, отец несколько раз отметил «очень хороший, свежий цвет лица», словно пытался убедить сам себя и выискивал малейшие доказательства тому, что дочери его действительно лучше.
Сославшись на какие-то дела, я вышел из палаты и оставил отца и дочь вдвоем. А когда немного позже заглянул вновь, больная уже не лежала, а сидела в постели. Поверх покрывала было разложено множество коробочек со сладостями и разных бумажных свертков, которые привез ей отец. Все это, похоже, были вещи, которые радовали ее в детстве, да и сейчас, по убеждению отца, должны были радовать не меньше. Заметив меня, Сэцуко зарделась, словно ребенок, которого застали за непозволительной шалостью, поспешно спрятала подарки и снова легла.
Чувствуя некоторую неловкость, я присел чуть в стороне, возле окна. Отец и дочь, понизив голос, возобновили разговор, прерванный, судя по всему, моим появлением. Они то и дело вспоминали старых друзей семьи и какие-то события, мне совершенно неизвестные. Некоторые темы даже вызывали в Сэцуко определенное волнение, которого я раньше не предполагал.
Я следил за беседой, доставлявшей обоим участникам явное удовольствие, точно так же, как изучал бы художественное полотно, – и сравнивал. В выражениях, в интонациях, с какими Сэцуко обращалась к отцу, я подметил воскресшее вдруг совершенно девчоночье сияние. Картина по-детски искренней радости Сэцуко вызывала передо мной видения из ранних лет ее жизни, о которых я не знал…
Когда мы на минутку остались с ней вдвоем, я подошел и шутливо шепнул ей на ухо:
– Тебя сегодня будто подменили, цветущая, розовощекая девочка-подросток!
– Сама не знаю, что со мной! – Она, словно маленькая, спрятала лицо в ладонях.
Отец Сэцуко провел с нами два дня и поехал дальше.
Перед отъездом он попросил меня показать ему окрестности и прошелся вокруг санатория. На самом деле ему хотелось переговорить со мной наедине. День был ясный – на небе ни облачка. Но даже когда я указывал на непривычно отчетливо проступающие вдали побуревшие склоны Яцугатакэ или какие-то другие достопримечательности, он едва бросал на них взгляд и тут же возвращался к занимавшему его разговору.
– Может быть, это место не очень ей подходит? Прошло ведь уже больше полугода, хотя состояние ее, кажется, немного улучшилось, и все же…
– Но согласитесь, нынешним летом погода вообще никого и нигде не баловала. К тому же в таких горных санаториях лечение, говорят, успешнее идет зимой…
– Оно, наверное, и неплохо, останься она тут на зиму… Да только хватит ли ей терпения сидеть в горах до самой весны?..
– Но она, мне кажется, сама настроена провести здесь зиму!
Во мне начало подниматься раздражение: как объяснить старику, до чего благодатно для нашего личного счастья одиночество этого горного края? Но затем я подумал, на какие жертвы он идет ради нас, и понял, что ничего ему высказать не смогу, и наш маловразумительный разговор потек дальше.
– Послушайте, раз уж нам в конце концов удалось выехать в горы, не разумнее ли будет тут задержаться? На столько, на сколько вообще окажется возможным.
– А вы тоже останетесь с ней в горах на всю зиму?
– Да, разумеется!
– Для вас это, конечно, серьезные неудобства… Но вы ведь сейчас продолжаете работать?
– Нет…
– Вам, наверное, нужно уделять работе хотя бы какое-то время. Не стоит безотлучно сидеть возле больной.
– Вы правы, в ближайшее время приступлю… – пробормотал я невнятно.
«И правда, я ведь уже давным-давно не вспоминаю о делах… Надо все-таки изыскать время и поскорее снова взяться за работу». Принятое решение отозвалось во мне особенным подъемом эмоций. Мы ненадолго замолчали, остановились на вершине одного из холмов и, подняв головы, какое-то время рассматривали непонятно когда набежавшие с запада мелкие облачка, белесой чешуей стремительно затянувшие небо.
