– Ну, он же меня видит, только когда я в скверном настроении… – созналась Мег.
Она чуть было не рассмеялась, вспомнив, как мистер Дженкинс однажды сказал: «Маргарет, ты самый некоммуникабельный ребенок, которого я имел несчастье видеть у себя в кабинете!», и ей потом пришлось дома искать в словаре, что значит «некоммуникабельный».
– Как ты считаешь, думает ли он о тебе что-то хорошее? – спросил Прогиноскес.
– Вряд ли.
– Хотела бы ты, чтобы он увидел другую Мег? Настоящую?
Она пожала плечами.
– Ну а ты хотела бы быть с ним другой?
– Я хотела бы, чтобы у меня были пышные белокурые волосы! – выпалила Мег.
– Нет, на самом деле ты бы этого не хотела.
– Еще как хотела бы!
– Если бы у тебя были пышные белокурые волосы, это была бы не ты.
– Вот и хорошо. Ой, Прого, больно же!
– Сейчас не время себя жалеть.
– Когда мистер Дженкинс добрый, это уже не мистер Дженкинс. Быть добрым для мистера Дженкинса – это все равно что мне иметь белокурые волосы.
Прогиноскес ожег ее ледяным гневом:
– Мег, времени больше нет! Они вот-вот вернутся!
Ее охватила паника.
– Прого, если я не сумею верно дать Имя, если у меня ничего не выйдет – что ты будешь делать?
– Я же тебе объяснял. Придется выбирать.
– Мне это ничего не говорит. Я хочу знать, что ты выберешь!
Перья Прогиноскеса затрепетали, как будто от порыва холодного ветра.
– Мег, времени нет! Они возвращаются. Ты должна дать Имя одному из них.
– Ну хоть намекни!
– Это не игра. Мистер Дженкинс был прав.
Мег бросила на него страдальческий взгляд, и херувим виновато потупил сразу несколько глаз.
– Прого, но как я могу совершить невозможное даже ради Чарльза Уоллеса? Как я могу взять и полюбить мистера Дженкинса?
Прогиноскес ничего не сказал в ответ. Ни пламени, ни дыма – он только отвел глаза и спрятался за крылья.
– Прого! Ну помоги же! Как я могу почувствовать любовь к мистеру Дженкинсу?
Херувим тут же уставился на нее сразу многими широко распахнутыми глазами:
– Что за странная мысль! Любовь – это не чувство. Будь это чувство, я бы не мог любить. Ведь у херувимов нет чувств.
– Но…
– Дурочка, – сказал Прогиноскес скорее встревоженно, чем сердито, – любовь – это не то, что ты чувствуешь. Любовь – это то, что ты делаешь! Я сам никогда в жизни не испытывал никаких чувств. На самом деле я вообще существен только для жителей Земли.
– Прого, для меня ты очень даже существен!
Прогиноскес фыркнул. Все вокруг заволокло голубоватым облаком.
– Я не это имел в виду. Я хотел сказать, что херувимы осуществляются только среди землян. Вы это называете «материализоваться».
– Но если ты становишься видимым только ради нас, зачем же ты выглядишь так страшно?
– Потому что, когда мы осуществляемся, мы выходим именно такими. Вот когда ты воплотилась, ты выбирала, как ты будешь выглядеть?
– Нет, конечно! Я бы совсем не это выбрала. Я бы предпочла выглядеть красавицей… а, поняла! Ты хочешь сказать, что ты не выбирал быть похожим на полчище изуродованных драконов точно так же, как я не выбирала быть лохматой и очкастой, да? То есть ты это не нарочно, да?
Прогиноскес застенчиво прикрыл тремя крыльями большую часть своих глаз:
– Я херувим, когда херувимы воплощаются, они выглядят так.
Мег опустилась на колени перед огромным, пугающим и неожиданно прекрасным созданием:
– Прого, я не ветер и не язык пламени. Я человек. Я испытываю чувства. Я не могу думать, не чувствуя. Если ты существен для меня, что же ты станешь делать, если я все испорчу?
– Я не вижу, при чем тут это.
Девочка вскочила на ноги, разгоняя руками последние струйки голубоватого дыма, который ел ей глаза, и крикнула:
– Да при том, что, если ты предпочтешь сделаться червяком или еще какой-нибудь дрянью и присоединиться к эхтрам, тогда мне вообще все равно, правильно я дам Имя или нет! И Чарльз Уоллес сказал бы то же самое, я знаю!
Прогиноскес осторожно и вдумчиво заглянул в ее разум:
– Не понимаю я твоих чувств. Стараюсь, но не понимаю. Должно быть, это чрезвычайно неприятно – иметь чувства.
– Ну так что же ты будешь делать, Прого?
Молчание. Ни пламени. Ни дыма. Все глаза закрылись. Прогиноскес полностью сложил огромные крылья. И когда его слова возникли у нее в уме, они показались очень тихими и слабыми:
– Я аннулирую. Если ты ошибешься, я аннулирую себя. – И он исчез.
Мег развернулась. Трое мистеров Дженкинсов шли ей навстречу со стороны автостоянки. Девочка шагнула им навстречу:
– Мистер Дженкинс!
Они остановились перед ней как вкопанные – одинаковые и такие противные!
Мистер Дженкинс Первый шмыгнул носом – кончик носа отвратительно дернулся.
– Вот, я вернулся. Чарльза Уоллеса я оставил с вашей мамой. А теперь, будь так любезна, избавь меня от этих двух… шутников. Меня крайне раздражает это вторжение, они отнимают у меня время и личное пространство!
Мистер Дженкинс Второй обвиняюще ткнул пальцем в Первого:
– Этот самозванец потерял самообладание и показал свое истинное лицо, когда твой братишка притащил змею в школу! Самозванец забылся и обозвал ребенка…
– Вычеркните это! – перебил мистер Дженкинс Третий. – Он употребил слова, не подходящие для детских ушей. Давайте замнем.
