Мег дала знать, что принимает свое предназначение. И направила вникание к мистеру Дженкинсу, который был где-то там, внутри этого чудовищного эхтровского подобия себя.
– Мистер Дженкинс!
Она устремила к нему свое вникание что было сил. Она уже не видела ни редеющих на макушке волос, таких же невнятно-русых, как у нее самой, ни немолодых глаз за толстыми линзами очков в роговой оправе, ни сутулых плеч, припорошенных перхотью, – она вникала глубже, в подлинную реальность, дальше и выше чувств, туда, где таится настоящая личность. Она сейчас была вместе с мистером Дженкинсом так же, как она была с Кальвином, Кальвином, который был так важен для нее, что она даже шепотом, даже себе самой не осмеливалась признаться, как он для нее важен…
И мистер Дженкинс тоже был реален, и она была с ним, полностью вникая в него…
Где-то там, глубоко внутри эхтровской подделки, мистер Дженкинс пытался что-то сказать. Он все повторял и повторял одну фразу, и наконец Мег расслышала ее – это было то самое, что он говорил прежде: «Природа не терпит пустоты». Больше он ничего выговорить не мог.
И Мег уцепилась за эту фразу. Ведь если эхтры – пустота, если мистер Дженкинс тоже сделался частью этой пустоты и Кальвина пытаются аннулировать, причислить к этой пустоте…
– Заполни ее! Заполни! – отчаянно вник ей Кальвин. Сквозь его мысленную речь к ней долетел яркий, отчетливый образ Чарльза Уоллеса: мальчик лежал посиневший и задыхающийся, у постели стояли родители; доктор Луиза возилась с кислородной подушкой; Фортинбрас лежал поперек двери, будто караулил, не давая смерти войти. – Заполни ее!
Мег похолодела от отчаяния:
– Прого! Прого, что мне делать?
Она услышала лишь эхо голоса Кальвина:
– Заполни пустоту! Заполни!
Он отчаянно боролся – не только за свою жизнь, но и за жизнь Мег, за жизнь Чарльза Уоллеса, за пение фарров, за все сущее…
Мег растерянно вникала:
– Прого, мы прошли первое испытание, я дала Имя мистеру Дженкинсу. Мы прошли второе – Спорос Углубился. Неужели мы провалим третье? Ведь Кальвин долго не продержится! Что же мне делать? Пойти туда, к эхтрам? От меня это требуется? А если я не выдержу, что ты станешь делать?
Но она и так знала. Она знала, что сделает Прогиноскес.
Кальвин стремительно слабел, не в силах противостоять ударам Дженкинса-эхтра, могучим, как удары кувалды…
Мег ринулась внутрь мистера Дженкинса, пытаясь отвести жестокие руки, пытаясь оттолкнуть его от Кальвина силой своего вникания.
Боль!
Боль снова обрушилась на нее – она заранее знала, что так будет.
Невыносимая мука. Багровая тьма, распирающая глаза изнутри…
…И Чарльз Уоллес тоже терпел эту муку – родители ничего не могли поделать, его маленькое тело корчилось от боли. Они пытались его удержать – двое Мёрри, две Луизы, поддержать его во время конвульсий, удержать, не отпустить…
И Фортинбрас рычал, стоя в дверях, и шерсть у него на холке вся вздыбилась…
То были эхтры…
Вникание Мег было еле слышным, боль почти заглушала его:
– Кальвин… мистер Дженкинс… не надо бороться с эхтрами… помогите мне их заполнить!
Холод.
Холоднее снега, холоднее льда, холоднее замерзающей ртути.
Холоднее абсолютного нуля, царящего в открытом космосе.
Холод, дробящий ее, превращающий в ничто, в пустоту.
Холод и боль.
Она боролась.
Вам не аннулировать меня, эхтры! Я вас заполню!
Холод.
Тьма.
Пустота.
Ничто.
Ничтожество.
Нуль.
0.
Но тут…
Прогиноскес!
Громкий возглас. Порыв бури. Вспышка пламени, подобная молнии, рассекшая, испепелившая холод и боль.
Это был Прогиноскес, и он аннулировал себя.
Крылья. Все его крылья. Он расправил их все, во всю ширь. И глаза. Все его глаза раскрылись и закрылись, открылись вновь, тускнея…
О нет!..
Угасая…
Нет…
Пламя. Дым. Летящие перья. Всей своей необъятной херувимской сущностью Прогиноскес обрушился в пустоту эхтров, аннулировавших мистера Дженкинса, Кальвина и Мег…
И Чарльза Уоллеса.
Крылья, и пламя, и ветер, оглушительный вой всех ураганов на свете, сошедшихся и вступивших в бой…
– Прого!
Ее мысленный крик разнесся над Иадой, и тогда она поняла, что ей надо сделать. Надо сделать то же самое, что сделал мистер Дженкинс, когда прорвался сквозь бешеный хоровод кружащихся фарандол и удержал ее. Надо остановить эхтров, остановить, удержав мистера Дженкинса и Кальвина… и Чарльза Уоллеса.
Держи их, Мег. Держи их всех. Обхвати их руками, и их, и эхтров, которые силятся растянуть свою зияющую пустоту на все Творение.
Размер не имеет значения. Ты сможешь удержать их всех, и Чарльза, и Кальвина, и мистера Дженкинса, и пылающий шар новорожденной звезды…
– Я держу вас! – вскричала она. – Я люблю вас! Я даю вам Имя! Я даю Имя вам, эхтры! Вы не есть ничто! Вы есть!
Маленькое белое перышко, которое было и не перышко вовсе, закружилось в холодной пустоте.
Я даю вам Имя, эхтры. Я даю вам Имя Мег.
Я даю вам Имя Кальвин.
Я даю вам Имя мистер Дженкинс.
Я даю вам Имя Прогиноскес.
Я заполняю пустоту Именами.
Будьте!
Будьте, бабочка и бегемот,
будьте, галактика и головастик,
звезда и зяблик,
вы существенны,
вы существуете,
будьте!
Будьте, кузнечик и комета,
будьте, пеликан и планета,
будьте, морская соль и Солнечная система,
пойте с нами,
