– Будем, конечно… – Закусив, он отложил столовый прибор в сторону и добавил на выдохе, по-философски задумчиво: – Я думаю, что финны второй раз побоятся к нам сунуться…
– Если только отыграться не задумают! – горько усмехнулся старшина, разливая еще по одной. – Теперь-то поддержку почувствовали, могут и осмелеть!
– Не нагнетай, Ваганович! – отмахнулся Круглов. – И так от собственных мыслей дурно, ты еще масла в огонь подливаешь…
– Давайте, чтоб обошлось! – поднял Алексей стопку, не отрывая локтя от стола.
– И за победу, – добавил Круглов. – Как бы там ни было, за нашу победу!
Выпили. Закусили.
– А если, конечно, черти эти полезут, то худо нам придется… – наморщил лоб начзаставы. – Как всегда на сборах говорили? Наш участок наиболее удароопасен! Титовский укрепрайон… Тут тебе и с воды могут зайти, и с суши…
– Да, финны, финны… – перекатывая пустую стопку по столу, размышлял Речкин. – Могут ведь и попереть, да и Норвегия под немцами теперь… Совсем близко.
– Да уж… – протянул Круглов, взглянув на большую топографическую карту, что висела на стене. – Хорошо хоть пехота подтягивается… Поспокойнее будет…
– На границе-то ничего не поменялось? Я про обстановку у соседей наших любезных, – поинтересовался Алексей.
– Да черт пойми! То вроде моторы гудят, стучат чего-то, долбят, кричат, то молчат часами. – Круглов расстегнул верхнюю пуговицу гимнастерки. – А так не видать ничего…
Старшина поднялся с табурета и не спеша, переваливаясь с ноги на ногу, подошел к карте.
– Худо будет, если попрут! – окинув карту сосредоточенным взором, заключил Ваганович. – Попрут на нас – сметут к чертям враз! Но по нашим местам сложно в линию наступать!
– И что? – нахмурился Круглов.
– А то, что вклинятся они в наши ряды колоннами! – обернулся старшина с лицом, преисполненным обреченности. – Местами пройдут, даже не встретят никого! И с того самого момента мы все в мешке!
– Да что ты там выдумал? – с сомнением усмехнулся Круглов. – В каком мешке?
– В самом что ни на есть мешке. – Старшина повернулся обратно к карте и стал водить по ней короткими, толстыми пальцами, сплошь покрытыми черными волосами. – Обойдут нас со всех сторон, и шабаш! Вверх не взлетишь, в землю не зароешься, вот и будем метаться по сопкам в поисках горловины этого самого мешка! А немцы-то тоже не дураки! Затянут его потуже и будут нас бить в этом самом мешке!
– Хорош нагнетать, – нахмурился Речкин. – Ваганыч, руку не меняем, наполни! Спать идти надо!
– Да, Леша, твоя правда! Еще по одной, да спать! – протяжно зевнул начзаставы, так что в глазах его проступили слезы. – А что страхи-то наводить! Мы тоже не лыком шиты! Пусть еще попробуют к нам сунуться!
Речкин улыбнулся. Опьяненный теплом, сытостью и спиртным, он едва уже держался на стуле, веки отяжелели и спешили сомкнуться.
В застывшем полумраке нескончаемого полярного дня, приглушенного плотной завесой дождевых облаков, казалось, замерло и само время. Но вот тихо щелкнули стрелки настенных часов, и все непроизвольно покосились на циферблат. Было уже десять вечера.
– Все! Отбой! – стукнув только что опорожненной стопкой по столу, скомандовал Круглов.
Речкин проснулся рано. Нет, он еще хотел спать и, казалось, готов был провести в царстве Морфея день-другой. Но в голове блуждала какая-то невнятная мысль, выхваченная из сна, которая никак не давала ему заснуть. В теле гуляла странная дрожь, назойливо призывая немедленно встать с кровати. Видимо, сказывалось сильное нервное напряжение, в котором пребывал Речкин последние два дня.
Почему его не разбудили?
Алексей посмотрел на дверь, щеколда на ней была открыта. Речкин покосился на единственные часы в комнате. Стоящие возле кровати на небольшой армейской тумбочке, выкрашенной в привычный глазу темно-серый цвет, часы с будильником хранили молчание. Алексей заводил их в последний вечер на службе, перед отъездом в отпуск. Их белый, с черными арабскими цифрами, циферблат золотился заводской каллиграфической надписью «Ленинград». Именно оттуда год назад их привезла Нина, когда после академического отпуска ездила к себе в педучилище сдавать выпускные экзамены.
Вспомнив про свои наручные часы, Речкин резко поднес их к глазам, успокоившись в ту же секунду. До шести утра стрелкам предстояло отсчитать еще почти полчаса.
Алексей лежал на кровати в галифе и белой нательной рубахе. Постельное белье Нина постирала в день отъезда, и оно лежало на полке в шкафу, вместе с запасным комплектом. Вечером же Речкин не нашел в себе сил даже на заправку кровати. И теперь ему осталось довольствоваться покрывалом и двумя голыми, без наволочек, подушками, которые местами неприятно кололись торчащими из них перьями.
