В декабре, под надоевшим до чёртиков вечном дожде, наш карантин принял присягу. Весь полк, в парадной форме одежды, был построен на плацу. Чтобы все окончательно не промокли, процедуру решили ускорить. Для этого перед строем поставили сразу несколько столов на которых лежали тексты присяги, предусмотрительно запаянные в пластик. Для принесения присяги новобранцев стали вызывать пачками. Вот только сейчас, произнеся текст присяги перед строем и рядом со знаменем мы, наконец становились полноценными солдатами. Ну как полноценными.... Формально. А по сути мы мало что умели. Да, " отбивались" мы за 30 секунд, пока горит спичка! Слетали с коек и одевались за 45. Один раз были на полигоне, где выстрелили аж по три патрона каждый! Шагали в ногу не наступая впереди идущему на пятки. Вот и всё наше "воинское умение". Трепещи злобная НАТА!
На плацу стоял гвалт, как на птичьем базаре. Воины одновременно бубнили тест присяги безбожно коверкая слова, смысл которых далеко не все понимали, так как много ребят было из Средней Азии и Кавказа.
- Пусть меня поситигнет суровай карА совейски закона! - бормотал мне в ухо, стоявший справа казах, а я пытался не слушать его, чтобы самому не сбиться и не рассмеяться.
- Клянусь до последней капли крови...
Ага, вот так прямо и до последней! Плавали, знаем...
Старшина оркестра сумел запечатлеть нас всех троих с автоматом на груди и текстом присяги в руке. Фотки он делал мастерски. Он вообще имел золотые руки и вдобавок был воспитателем от бога! Нам повезло и первый год службы в оркестре был практически идеальным. Почти как показывали в далёких от реальности советских фильмах об армии. Дирижёр был строг, принципиален и справедлив. Старшина - настоящий отец солдату. Все музыканты знали своё дело, на оркестр было любо-дорого смотреть хоть на плацу, при прохождении торжественным маршем, хоть в клубе на концерте. Да, от руководителей много зависит. Через год всё разительно изменилось: приехал по замене новый дирижёр из Москвы, старший лейтенант. Оркестру он привёз новое для нас слово "блин". Оно как раз появилось в речи москвичей и старлей лепил его куда не попадя, поэтому не удивительно, что кличка Блин напрочь приклеилась к нему. Тем более, что он её полностью оправдал. Оркестр он развалил за считанные месяцы. Старшина Слатвинский уехал в Союз почти одновременно с капитаном Чихрадзе и на его место приехал питерский плюгавенький старший прапорщик, которого и близко нельзя было подпускать не то что к руководству оркестром, но даже к автоматической прачечной. Из оркестра уезжали после окончания контрактов настоящие музыканты, на их место приходили какие-то совсем уж слабенькие лабухи, годные разве что для похоронных процессий, а срочники вообще брались только на технические работы: подмести, помыть, натопить. Но и это они делали просто отвратительно. Мы несколько раз обращали внимание нового старшины на грязь в студии, но он только разводил руками:
- Ну а что я сделаю? Я им говорю убираться хорошо, а они убираются плохо!
Тогда я увидел в малом масштабе роль личности в любом деле. Даже прекрасно налаженную систему можно быстро уничтожить неумелым руководством. Чуть позже, уже на гражданке, я увидел этот процесс в масштабах всей страны.
Можно ли этого избежать? В принципе, можно. Но, ох, как трудно...
Сразу после принятия присяги мы втроём переселились в казарму к остальным музыкантам-срочникам. У нас была отдельная большая комната в мото-стрелковой роте, которая располагалась в таком аппендиксе, что мы были отрезаны от общения с остальными солдатами. И только проходя по коридору видели все "прелести" дедовщины, которой в оркестре абсолютно не было. Вместе с нами в комнате спали киномеханик татарин Рафаэль, которого, конечно же все звали просто Рафик и два срочника из ПМП - полкового медицинского пункта - санитар и водитель санитарной машины.
