– Как же вы любите пугать, гадкие лекаришки! Все мы умрём, раньше или позже. Вечными в нашем мире могут быть только Боги! Ты давай мне эти гадкие настойки и молча делай своё дело! И нечего совать свой нос в мою тарелку! И в мой кубок! Я – Повелитель и буду делать то, что захочу! А если ты не сумеешь меня вылечить, на твоё место желающие найдутся, только свисни! Так что, иди к дьяволу!
Лабус, совершенно не удивлённый словами неблагодарного пациента, сунул под мышку свой ящик и, поклонившись снова улегшемуся на кровать Палию, направился к двери.
– Стой, стой немедленно! – Палий подскочил и резво кинулся к горшку. – Я что, так и буду на нём сидеть весь день?!
– Да, мой господин, это лекарство именно так и действует.
– Ты что, изверг, забыл, что сегодня вечером состоится церемония провозглашения Наследника! Тысяча мечей тебе в глотку! Или ты хочешь, чтобы я засрал весь тронный зал?
– Всё должно быть сделано в своё время, мой господин – сначала чистим, потом закрепляем. Иначе можно и не получить нужный ре…
– Глотка Вельзевула! Мне твой долбанный результат нужен немедленно! Я не собираюсь ждать, пока ты изведёшь меня на говно! Ты слышишь меня, клистирная трубка? Немедленно! Давай сюда свои склянки!
Лабус Сусвинт с невозмутимым выражением лица снова открыл свой ящик, вытащил из него квадратный тёмный флакончик, накапал в хрустальный стакан с водой несколько капель бурой жидкости и молча подал хозяину. Палий взял лекарство, с недоверием понюхал содержимое стакана и, недовольно скривив губы, залпом выпил.
Лекарь в душе улыбнулся. За все годы службы у Повелителя его уже раз триста должны были повесить, разрубить на куски и содрать с него с живого кожу. Палий обладал буйным нравом, как, впрочем, почти все представители семейства Корстаков.
Любая мелочь могла вывести его из себя и вызвать жуткий приступ гнева, когда в головы несчастных прислужников летело всё, до чего могли дотянуться его руки. Он бушевал, изрыгая пламя и дым, топая ногами и сыпля страшные проклятия, и только один человек на свете мог быстро угомонить этого разъярённого быка – его вторая дочь Лея.
Его любимица, белокурая голубоглазая красавица восемнадцати лет от роду, с годами всё больше становилась похожа на свою мать, умершую, когда девочке был всего год. Палий, безумно любивший свою первую жену, три года носил по ней траур, превратившись за это время в жестокого правителя, замкнутого и молчаливого.
Он преображался только при появлении Леи – улыбался и шутил, играл с ней в тряпичные куклы, разрешал причесывать свою бороду гребнем и даже смастерил ей маленький лук, из которого та быстро научилась метко стрелять. В эти недолгие часы спокойствия из покоев Повелителя часто раздавался его раскатистый смех, сопровождаемый перезвоном колокольчика – весёлым озорным смехом Леи.
Проводив дочь, которая на прощанье всегда обнимала его бычью шею своими тоненькими ручками и смешно морщась, целовала его в обе щеки пухлыми розовыми губками, а потом, тряхнув белокурыми локонами, весело выбегала из комнаты, Палий вновь застывал. Улыбка сползала с его лица, а в глазах опять поселялся свинцовый холод. Всю свою нерастраченную любовь он перенёс на этого ребёнка и лишь её одну боялся чем-нибудь расстроить или огорчить.
Одного взгляда её огромных голубых глаз было достаточно, чтобы его гнев мгновенно пропадал. Этот высокий тучный мужчина с крупной лобастой головой, огромными ручищами, широким красным лицом, с яростно сведёнными к переносице густыми бровями и зло сверкающими глазами тут же успокаивался, затихал и как-то даже сжимался, будто из него вдруг выпускали весь воздух. Лея ласково гладила отца по потной всклокоченной голове, и он сразу засыпал, свесив на бок голову и громко похрапывая.
Повелитель заворочался, удобнее устраиваясь на подушках, ловко подсунутых под спину Луртом. Бросив на лекаря ещё один злобный взгляд и всё ещё кривя губы от мерзкого вкуса, он пробурчал:
– Через три часа начнётся церемония. Надеюсь, я смогу сидеть на троне, а не на вазе, будь она проклята!
– Конечно, мой господин, на сей раз всё будет нормально. Но я хочу тебя предупредить…
– Лабус! Заткнёшься ты сегодня или нет! От твоего зуденья у меня снова колики приключатся! Я спать хочу! – Палий закрыл глаза и сделал вид, что спит.
Лекарь невозмутимо уселся в кресло и принялся наблюдать за действием лекарств. Последнее время его всё сильнее беспокоило здоровье Повелителя. Тот как будто с цепи сорвался и, стараясь кому-то доказать, что он ещё молод, крепок и здоров, вёл совершенно безалаберную жизнь, ежедневно обжираясь и опиваясь, а наутро мучаясь жестокими головными болями.
Второй брак Повелителя, на котором так настаивал Большой Совет Нумерии, счастья Палию не принёс, как не принёс и наследника. Две дочери, появившиеся одна за другой, оказались капризными и болезненными, постоянно хнычущими и вечно страдающими от несварения, кожных болячек и приступов судорог. Впрочем, их мать Аруна, дочь лангракса Сентории Писториуса Стейнбока, не обращала на них совершенно никакого внимания.
