Если бы Валентина знала, что только люди с красотой холодной статуи, в лице которой скульптор не сумел передать духовную жизнь, видят себя в зеркале такими, какие они есть, а все остальные люди видят себя в невыгодные для себя минуты, когда внешность их обманывает, потому что не передает их душевной работы, она бы, наверное, была о себе другого мнения.
Что касается Лиды, то она была честной, в меру разумной, скромной женщиной, и значительно меньше раздумывала над жизнью, над собственными поступками, над окружающей действительностью, чем Валентина. Лиду нельзя было назвать ограниченной, как и ее красоту нельзя назвать холодной. Но Лидино лицо в значительно меньшей степени выражало ее духовную жизнь. Поэтому зря Валентина завидовала Лиде. Зря ей в этот момент пришла в голову обидная мысль о том, что если бы она была такой красивой, как подруга, то, наверное, Виктор и не подумал бы ей изменить.
Гордый, понимая, что он не способен сказать дочери ничего утешительного, посидел еще немного, попрощался и вышел, пообещав зайти завтра утром перед работой. Солод и Лида сидели у постели Валентины, не зная, о чем сейчас уместно, а о чем неуместно говорить. Того, что произошло, в разговоре обойти никак нельзя было. Это бы напоминало детскую игру в прятки, когда у того, кому завязывают глаза, остается щель и он всех видит, но вынужден определенное время скрывать это, чтобы не выдать себя преждевременно.
— Что же, Валентина Георгиевна, — начал Солод, — вы женщина сильная. Утешать вас нет необходимости. Я думаю, у вас нет особых причин, чтобы так остро переживать. Этот негодяй того не стоит. Он не стоит ни одной вашей слезы.
— Правда, правда, — поддержала Лида. — Забудь его, Валя. Иван правильно говорит. Он не стоит ни одной твоей слезы. Он не достоин твоей любви. Правда, Валя. Если он смог оттолкнуть такую чистую, благородную душу...
Валентина улыбнулась. На этот раз ее улыбка была почти веселой.
— Но я вижу по твоим глазам, что ты сегодня плакала.
— Ну было немного. Если бы с тобой такое случилось, ты бы тоже, наверное, плакала. Лучше уж похоронить.
Дождь, который было совсем утих, полил с новой силой.
За окнами под его тяжелыми каплями монотонно шелестели листья тополей и дикого винограда. С крыши журчала вода. Где-то рядом, почти одновременно с молнией, ударил гром. Было слышно, как по глубоким лужам плескались колесами грузовые машины. На улице стемнело как-то внезапно, но никому не хотелось зажигать свет. Казалось, что как только вспыхнет свет, вместе с ним в сердце Валентины с новой силой оживут те боли, что постепенно начали угасать.
Что же касается Солода, то ему после Лидиных слов не хотелось зажигать свет, чтобы ни Лида, ни Валентина не могли заглянуть в его глаза, в его лицо. Правда, он не боялся их взгляда. Он в совершенстве владеет своим лицом. Но в таких случаях надо обязательно напрягать внимание, следить за собой. А ему хотелось отдохнуть, сосредоточиться, подумать. О чем он думал сейчас?.. О Лиде, которую так нагло обманывает, или, может, о Вере, которая так легко ему досталась, или о том, что сегодня в мартеновском цехе плохо работал душ и не все рабочие успели помыться после смены?..
Наверное, все эти вопросы его волновали одинаково мало.
Легко, беззаботно начиналась жизнь Ивана Загребы. Революция отшумела, отгрохотала, напугав отца своим грозным, пламенным дыханием. Когда пришел НЭП, старый Саливон сообразил, что жить пока можно.
Утром отец шел в магазин, открывал кованые двери, открывал железные ставни, важно и торжественно входил за прилавок. Жизнь текла в привычном русле, не заметно было, чтобы кто-то хотел повернуть по-другому. Каждый делал свое дело — крестьяне пахали, сеяли, молотили увесистыми цепями на глиняных токах. Одни выводили на свои поля по несколько пар волов, другие скребли землю сохой, запрягая в нее тощую клячу. Вдовы не пахали и не сеяли — ходили на поля собирать колоски или шли к кулакам внаймы. Разве не всегда так было?
Саливон Загреба тоже не пахал и не сеял. Была у него собственная лавка и собственная молотилка. Сам он в той молотилке ничего не понимал и даже не подходил к ней — он нанял в городе мастера на все руки Антона Швыденко.
Парень лет двадцати, Антон действительно все умел — и свое дело знал, и за словом в карман не лез, и лучшим гармонистом стал в деревне. Водил Антон молотилку по состоятельным дворам, а зерно рекой текло в кладовые Загребы.
