Станята глянул на него и не пошевелился, слушал.
– Думал, ты знаешь… – пробормотал Никита, смущаясь.
– Я мыслил, – погодя отмолвил владычный писец, – что ето Вельяминовых работа, Василь Василича.
– Василь Василича? – Никита невесело хохотнул, покачал головой. Договорил, помедлив: – Он мне за то и деревню подарил. Перед смертью, значит. А владыка от смерти спас! Взял на себя и с деревней тою. Вторую жизнь подарил, считай!
Станята только теперь, когда Никита сказал про вторую жизнь, поверил ратнику. Внимательно приглядясь, узрел черный мрак в очах нового знакомца, легким ознобом прошло по спине: сидим теперь с убийцею двое у костра! И владыка помиловал! Прошло и ушло. В черном пустом взгляде ратного была мука.
– Как же теперь?
– Дак вот. Хлеб, сало… Под Ржеву ходил. Сын у меня. Так бы и не увидел рожоного-то… В Киев вот еду!
– Как же ты, по согласию, что ль?
– С Вельяминовым? – уточнил Никита и, когда Леонтий кивнул, отверг, покачав головой: – Не! Сам!
– По ненависти? – вопросил вновь Станята.
Никита вторично потряс головою, подумал, вымолвил глухо:
– За любовь.
Станька не стал расспрашивать. «За любовь» – сразу меняло дело. За любовь и не то делают. (Почто он и сторонит ее, любви етой!) И не изверги, не тати совсем. Всякий может… Поди, понасилил боярин еговую бабу, прикинул про себя, или иное что…
Огонь плясал, то выбрасываясь ввысь в причудливом танце, то залезая под тяжкое рдеющее бревно.
– Иной кто ведает? – вопросил Станята.
Никита потряс головою опять.
– Никто! Никому тут не баял, – уточнил он, – по слуху ежели…
– Ну и молчи! – заключил Станята, еще помедлив. – И не сказывай о том никому! – решительнее прибавил, вспомнив, что у ратника народился сын и, значит, женка…
– Та самая женка-то? – спросил, уточняя.
– Та! – отмолвил Никита, так и не повестивший историю своей любви.
Ночь облегала морозом, наваливала дремою.
– Ступай! – сказал Никита погодя. – Я постерегу, подремлю тут…
– Ты ступай! – возразил Станята. – Мне привычно по ночам-то не спать, а днем и на возу высплюсь. Ступай! – примолвил он решительно, и Никита, подумав, молча полез в шатер, в гущу тел, в спасительное человечье тепло.
А Станята думал, задремывая. Видел доднесь суетливого, уверенного в себе молодца, что покрикивал, строжил, лихо проносясь верхом в снежном вихре обочь возов, и представить не мог такого! А тут – Земля, плывущая в аэре, и нашумевшее на всю Москву, мало не на всю Владимирскую Русь, занесенное во владычное летописание убийство тысяцкого! И почему Алексий заступил, спас его от смерти? Владыка ничего не совершал зря, и тут, видно, знал, ведал нечто такое, чего в простоте душевной, быть может, не ведал и сам убийца, чудом, по владычному изволению не лишившийся головы!
Спрашивать Алексия он, конечно, не стал. Чуял, что не должен и не надо, не его это дело.
Второй раз они близко сошлись уже под Брянском, когда нежданно встречу поезду выехала негустая толпа литовских ратных в остроконечных шапках своих, и Станята узрел, как Никита, ощерив зубы, враз, не стряпая, издав горловой татарский свист, поднял ратных, сбросивших шубы на возы, и перед строем оружной литвы вырос строй окольчуженных, готовых к бою русичей.
Однако литва выехала не с войною. От толпы комонных отделился всадник в дорогом колонтаре и долгом распахнутом бобровом опашне, помахавши рукою в знак мира, подъехал к владычному возку, передал приглашение митрополиту от князя Дмитрия – Корибута Ольгердовича – посетить город.
Посовещавшись с боярами, Алексий дал приказ заворачивать в Брянск. Лучше было пока не заводить ссоры с Литвой, решили бояре, а в такой близости к дому любая пакость Ольгердова тотчас станет известною на Москве.
В Брянске Алексия, впрочем, приняли того лучше. Был устроен пир для бояр, клира и ратных. Алексий служил в соборе торжественную литургию. Князь (крещенный по православному обряду) выстоял всю службу и приложился к кресту и руке Алексия.
В городе их держали три дня, три дня поили и кормили весь поезд и только на четвертый, и то по настойчивой просьбе митрополита, выпустили, с почетом проводивши в дальнейший путь.
Тайный гонец к Ольгерду с известием о поезде Алексия ускакал в Вильну еще в первый день их пребывания в Брянске.
Скрипят возы. Движется от починка к починку, от города к городу долгий владычный поезд. Трубчевск. Новгород-Северский. Чернигов… Втянулись кони, и люди втянулись, и стала привычною тяжесть пути, и не столь уже страшен мороз, и привычны костры, и так желанны редкие бани, все более редкие, чем дальше от дому, чем ближе к далекому Киеву. И везде сидят уже князья Ольгердова дома, и везде покамест встречают поезд владыки с почетом, кормят, и поят, и провожают в путь, и из каждого захваченного Литвою города уносятся в вихре снежной пыли скорые гонцы в далекую Литву с вестями.
«Едет! Проехал Новгород-Северский, близит к Чернигову. Проехал Чернигов уже!»
Скачут вестоноши в снежной пыли зимних дорог, приходит в Вильну одно благое известие за другим.
Едет! Наконец-то едет! Уже почти достиг Киева!
Ольгерд ждет.
