Минуло добрых полчаса, серый день превратился в серые сумерки, и зернистая церковная стена растаяла в потемках. Никто не пришел исповедаться. Им посулили помилование, а они засели по домам. С утра прибегали один за другим: отче, отче, отче — а сейчас что? Усталость одолела? А может, мой конец лодки не дернулся вверх и они это видели и утратили веру в меня? Я сидел на руках, чтобы согреть их, хотя лицо мое пылало. Что произойдет, если я лишусь их веры и уважения? Кем я для них стану? Кем попало? Если я не их Святой Отец, не их
Почти мальчишкой, юнцом я встретил женщину. Я никому о ней не рассказывал. Замужнюю женщину, старше меня; у нее был не только муж, но и дети — я никогда не спрашивал, сколько детей. Кто-то из них мог быть моим ровесником. Я уже учился в семинарии, когда познакомился с ней, и, погружаясь в глубочайшую и совершенно внезапную страсть, будто в яму падая, я обращался к Богу, пока кровь бурлила в моих чреслах, бросая Ему вызов: насколько, Господи, Ты ценишь меня? Насколько я Тебе нужен? И пошевелишь ли Ты пальцем, чтобы вызволить меня из ее объятий?
Это безумие длилось все лето и закончилось с первыми заморозками. Конец нашим встречам положила она; будь моя воля, я бы провел с ней и зиму, и весну. В ту пору я жил в нескольких милях от Саутгемптона, приход наш был крупным, около трехсот человек, и с этой женщиной я прежде знаком не был. Она жила в прибрежной деревне, не то что я. Наша деревня стояла в глубинке, между нами и побережьем пролегало четыре мили, и от моря нам перепадал лишь соленый привкус во рту, когда с северо-запада дул порывистый ветер.
Женщина эта торговала морскими водорослями, и к нам она приезжала на муле, увешанном сетями, полными красной водоросли, очень вкусной, если поджарить ее на коровьем масле, а еще красную водоросль, промыв хорошенько, добавляли в сено. Взморником удобряли поля либо его сушили и набивали подушки, матрасы, утепляли крыши. Ламинарией излечивали зобы и головную боль. Я подошел к ней именно из-за ламинарии, моя сестра мучилась головными болями; женщина продала мне этой морской травы и сказала, когда она опять приедет. В назначенный день я пришел к ней, она отдала мне водоросль даром и предупредила, когда ее ждать снова. Когда я явился к ней в третий раз, она повела меня на окраину деревни, в березовую рощу.
С тех пор она наведывалась к нам дважды в неделю, и непременно в тот час, когда день только занимался либо заканчивался, и вела меня в рощу, куда никто не отваживался зайти в сумерках, поскольку береза считалась деревом, облюбованным злыми духами. Когда она впервые отвела меня в рощу, я представить не мог, что ей нужно; я был юнцом, не так давно потерявшим мать, и на сторонний взгляд она вполне могла быть моей матерью. “Нам сюда”, — сказала она точно так же, как некогда говорила моя мать, и я зашагал рядом с ее мулом, глядя на волнообразные движения его гривы, что по велению Божьему черным крестом прорастала на его лопатках и спине.
Неделя за неделей, и мы перестали стесняться друг друга; если поначалу тон задавала она, то под конец уже я. Она научила меня, как доставить ей удовольствие. Говорят, женщины ненасытны и пусты, а искушая мужчин, заставляют их забыть обо всем на свете. Верно, та женщина была голодна, а ее прекрасные глаза иногда порочно блестели, и она обращалась со мной как со своим мулом, когда я медлил. Но пустой она не была, внутри она была плотной и мягкой, мягче, чем что-либо на этом свете, и я задался целью обнаружить в ней пресловутую пустоту, если таковая действительно имелась, и максимально приблизиться к забвению, чтобы выяснить, убережет ли меня Господь от подобных находок, узнать, нуждается ли Он во мне больше, чем я нуждаюсь в ней.
