"Идя сквозь выжженные поля – не принимаешь вдохновенья, только внимая, как распускается вечерний ослинник, совершенно осознаешь, что сдвинутое солнце позволяет быть многоцветным даже там, где закон цвета еще не привит. Когда представляешь едва заметную точку, через которую возможно провести три параллели – расходишься в безумии, идя со всего мира одновременно. «Лицемер!», – вскрикнула герцогиня Саванны, щелкнув палец о палец. И вековое, тисовое дерево, вывернувшись наизнанку простреленным ртом в области бедер, слово сказало – «Ветер»…"
Идя сквозь выжженные поля – не принимаешь вдохновенья, только внимая, как распускается вечерний ослинник, совершенно осознаешь, что сдвинутое солнце позволяет быть многоцветным даже там, где закон цвета еще не привит. Когда представляешь едва заметную точку, через которую возможно провести три параллели – расходишься в безумии, идя со всего мира одновременно. «Лицемер!», – вскрикнула герцогиня Саванны, щелкнув палец о палец. И вековое, тисовое дерево, вывернувшись наизнанку простреленным ртом в области бедер, слово сказало – «Ветер». «День в ущерб всем, когда правда забыла одеться», – говорит черный голос, эксплуатируя Морриконне, да так, что слышно из всех приоткрытых окон. Я точу карандаши, предвкушая горловой эллипс, образуя каноническое уравнение и это мое задание второго порядка. Ведь я не буду останавливаться на данных преобразованиях, поверхность надежно не раскрыта в уже написанных статьях.
Расковывая речь без виноделия, быть настолько смиренным, что, однажды не надев трусы, прожить белый день, убедившись в том, что этого никто не заметил, этого никто не видел, есть исключительное правило смиренного. Очень хитрых лис, если крадет твои мысли, потому что чужая хорошая мысль есть кусок сладкого сыра от болтливой вороны. Отголосок традиций, если мысль где-то там отлежалась на берегу редкого моря без соли и волн, где-то между центральной нервной системой и четыре восьмых половины затылка. Он говорил «Достаточность – это мудрый выбор, и здесь нет соотношений, если вглядеться в эту поверхность» – подумав, что «Разве мед хоронят с солью?», – взлетал, образуя брызги на параллелях Атлантики. «Где ваш нос? У меня в кулаке!», – красовался сильными пальцами, сказав уличенным следующее: «Я написал эту книгу движений преднамеренно, дабы вы все в нее заглянули», – смеялся над головами, не подпирая мышцей живота своего. Я готовила бусы, чтобы встретиться с ним. Бисер любит свободу, если ты не слишком спокоен, он мигом выскакивает из пальцев, закатываясь в пленке твоего пота в протоптанные ворсы гостевого ковра, но это все же лучше, чем ветер в поле, ибо это уже целый remake на свободу, а я говорю не об этом, я спасаю то, что горит дотла.
Любителю первых и последних теорем с доказательством на полторы страницы мелкого печатного текста с подписью «теорема доказана», с сохранением избирательной части элементов множества, я посвящаю возможность простора. Чтобы было где разгоняться, переходя из жизни в жизнь, разбиваясь на мотоцикле в год своего вещественного возраста, в произвольный час своего тринадцатого вторника, между тем, как Юпитер забудет обо всех своих спутниках и самолет 1953 года, парящий над высотой прожитого времени, бросит правым крылом свою первую тень в море Скотия. На каждого такого, как ты, найдется теорема, найдется доказательство, ибо твоя величина переменна, твое время способно сокращаться. Ты родишь вопросы, потому что твой час – это термин, это мышцы, это все то, что полно значений, обладающее своей скоростью и температурой. Ты есть функция в действиях, тем и уточняешь свое понятие, чем и продолжаешь свой график, заданный свыше, сопровождая начислениями определений с указаниями на уровень своей непрерывности. Знай, что если в твоей точке проставить многоточие, весь мир разойдется в безумии, подобно сломанной молнии на сапоге. Усилься до свежего бриза, имя тебе Вечный Ветер. Каждая щель обернется в пьесу музыкальных нитей, если ты только свернешь нижнюю четверть лица, совращаясь на пять баллов, всем состояньем своим приподнимешь в груди свое крепкое легкое. Я вешаю бусы на вековое тисовое дерево, изображая поклон своему отражению, что воспроизводит неглубокий овраг после дождя, а герцогиня Саванны что-то твердит мне про деньги и их шелест, про звуки купюр и кому как удобней. «Но я» знаю истину, как знала бы «Ноя», в каждой точке я вижу множество многоточий и линий. Для денег не важен ни звук, ни запах тех, кто прикасается к ним, для них есть только движение, за которым борьба становится смыслом. Сделать все, чтобы не сгнить в сундуке. Движение – Бог, и я затащу тебя в это движение.
