Въ этомъ том соединено большинство этнографическихъ разсказовъ, легендъ и фантазій, построенныхъ на легендахъ, которые входили въ сборники «Сонъ и Явь» (1893), «Психопаты» (1893), «Грезы и Тни» (1895), «Святочная Книжка» (1901) и «Красивыя Сказки» (1908). Всхъ этихъ изданій давно уже нтъ въ продаж. А. В. А. 1911. 12. IV. Fezzano.
Давно это было.
Всталъ отъ Чернаго моря сердитый втеръ и почалъ онъ дуть въ широкіе лиманы. Ни быстрому Днстру, ни свтлому Бугу, ни самому батьку старому Днпру, не стало прежней воли изливать въ глубокое море могучія, полныя воды, и попятили рки свое теченіе и, осерчавъ, высоко подняли надъ берегами мутные, буйные валы. Днстръ слился съ Бугомъ, Бугъ — съ Днпромъ, меньшія рки пошли за старшими братьями, и — гой-гой! — гд степь была, разлилось другое море. Гд ходили съ скрипучими возами круторогіе волы, гд добрые молодцы чумаковали, по тмъ шляхамъ поплыли нынче осетръ да блуга, хлопая глазами на невиданныя земныя чуда, что потопили собой полыя воды: на хаты и церкви, на стала и панши, на вишневые садочки и бахчи съ гарбузами, на млины [2] и втряки, на казака съ люлькой, на бабу въ запаск, на младенца въ зыбк, на жида въ корчм.
Много людей потонуло, а много и живыми унесло въ свой просторъ сердитое море. Не чернь видна надъ водой — виденъ малый плотъ портомойный, а на томъ плоту — баба. Какъ стала вода подниматься, была та баба на рк; мыла, валькомъ колотила мужнину сорочку; ударила сизая волна и оторвала плотъ… Поплыла баба, какъ была, съ валькомъ и сорочкой, далеко-далеко, не всть куда, — ажъ въ т земли, гд солнышко домуетъ, гд оно, красное, посл жаркаго дня, ложится отдыхать на зеленую мураву подъ бирюзовое небо. Солнце спитъ, а мсяцъ вокругъ его постели дозоромъ ходитъ — смотритъ, чтобы частыя звздочки, что малыя ребята, не игрались, свтъ-солнышко своимъ баловствомъ не будили.
Какъ попала баба въ невдомое солнечное царство, обомлла и чуть жива осталась; такія чудеса увидала! Но потомъ опамятовалась, осмотрлась, пораздумалась, и сталъ ей не милъ блый свтъ; дитыну она загубила, чоловіка потеряла, батько съ маткой далеко, а кругомъ — хоть бы живъ человкъ! Только мсяцъ по небу ходитъ и косится на бабу желтыми глазами.
— Досел у насъ человчьяго духа было ни шохомъ учуять, ни слухомъ услышать, ни очами узрить, а теперь — на, поди! живьемъ взялась къ намъ откуда-то бісова баба.
Ходитъ мсяцъ, думаетъ эту думу и молчитъ. И все молчитъ. Деревья не шумятъ, вода не плещетъ. Ударилась баба грудью о мать сыру-землю и завыла:
— Горькая ты, моя доля! зачмъ я, дура-баба, жива осталась? Лучше бы мн — сирот — прыгнуть съ плота къ рыбамъ въ сине море… Ой, лишечко!.. Гд дитына моя, гд дружина моя?
Воетъ баба не часъ, не два, а цлую ночь; воетъ такъ, что звздочки мигаютъ съ перепуга и шепчутъ одна другой:
— Ахъ, ребятки, разбудитъ она намъ свтлое солнце!
Потянулось солнышко на своей муравчатой постели и брызнули по міру золотые лучи; приподнялось оно, оперлось подбородкомъ о землю, строго глянуло по небy ясными очами, — и мсяцъ потускнлъ и поблднлъ, какъ виноватый, звздочки трусливымъ стадомъ побжали съ неба, а облака на дальнемъ восток покраснли, точно застыдились: какъ же это вышло, что не дали солнышку покоя? въ какую рань заставшій его начать красный день!..
Обробла баба. Еще бы! — стоитъ предъ нею само свтлое солнце, что добрый казакъ, и во вс глаза на нее дивуется — смотритъ.
— Зачмъ ты, дурная баба, кричишь? разв не нравится теб здсь? боишься, что плохая жизнь будетъ? Э, нтъ! твоя Украйна предъ моимъ царствомъ — что зима предъ лтомъ. У меня здсь ни голода, ни холода, ни нужды, ни работы, ни сва, мы неурожая, ни податей, ни рекрутчины: живи, какъ у Христа за пазухой! А ты плачешь и разбиваешь мн сонъ! Подумай: хорошо ли мн, солнцу, ходить по твоей милости заспанному, точно парубку съ похмлья? Путь мой надъ землей великій, и всякіе меня народы видятъ, а у меня очи липнутъ, вка къ вк, словно мн ихъ кто-нибудь медомъ смазалъ!
— Ой, какъ же мн не кричать, свтлое солнце? отвчаетъ баба, — нема у меня дружины моей, ни дитыны моей, нема батьки, нема матки, ни блесенькой хатки! Осталась я, одинокая, сиротой на свт.
Задумалось солнышко и, подумавши, говоритъ:
— Тронь-ка лвою рукой вонъ то дерево… Тронула баба дерево рукой, эге! дерева какъ не бывало, а вмсто его — высокій возъ; на возу дите сидитъ, бубликъ грызетъ; за возомъ чумакъ бредетъ; смоляная рубаха, дегтевые шаровары, въ зубахъ люлька… идетъ да на воловъ покрикиваетъ: «цобъ! цобъ! — сивы-крутороги!…»
— Та то-жь мій Опанасъ! — вскричала баба, а чумакъ крикнулъ воламъ: «цобъ! тпру!… тю вамъ скаженые!» [3] — воткнулъ кнутъ въ землю и говоритъ:
— Ото добре, жинко, что ты не утопла, бо я вышелъ въ дорогу, не поснидавши, и сть хочу, якъ нашъ Рябко, бісовъ цюцикъ. Топи, моя ластовка, печь, да корми чоловіка борщемъ.
Зажилъ Опанасъ съ жинкой и дитыной на краю свта, какъ въ царств небесномъ. Только долго ли, коротко ли, заскучалъ онъ безъ людей:
— Что то за край? жалуется:- ни базара, ни сосдей, ни шинка нтъ… Здсь помрешь отъ скуки и помянуть тебя будетъ некому!
И принялся онъ, чтобы не скучно было, колотить свою жинку. Жинка — въ слезы, и такъ какъ вышла у нихъ тамаша ночью, то солнышко опять переполошилось.
