- Орлы!… Молодцы, ребята!… Что я вам говорил? Разве мы четырех «султанов» взяли? Мы четыре щепки взяли… Такие ли призы, братцы, брать еще будем! - И перегнувшись через борт: - Тихонов! Тихонов! Ты что трясешь басурмана? Он что тебе, анкерок с водкой? Не тряси ты его, а то он, турка черный, со страху белее бинта на твоей голове будет!
Тихонов, матрос с перевязанной головой, Отвечал снизу:
- Никак нет, вашскородь, турка не пужливый. Вон каким волком зыркает. Он, вашскородь, ага [21] . Голый, а все равно видно, ага! Я ви-ижу! Говорю ему: «Туда вон подавайся! К командиру!» С резоном говорю…
- С каким резоном? С каким резоном, Тихонов! Что ж ты ему, офицеру, резон в лоб вколачиваешь, башибузук ты этакий! - орал Стройников, радуясь своей луженой глотке. Большой, плечистый, с лицом румяно-смуглым от загара и соленых ветров, он был в центре всего. Его облепили со всех сторон офицеры и матросы. Наблюдали с любопытством за командиром и дюжим Тихоновым. Турок, совсем молодой, голый по пояс, под взглядами соотечественников сердито-злобно и вместе с тем беспомощно ощеривался, бросал на матроса взгляды, которые можно было бы понять так: «Только тронь меня! Только посмей!» Сколько раз Казарский наблюдал у пленных эти беспомощные взгляды попранного самолюбия!
- Они, вашбродь, ножками не можут! Я их сейчас на руки и к вам!
И матрос уже пригнулся, чтобы взять тонкого в стане, с втянутым
животом, стройного агу на руки.
Вот когда от хохота заколебало палубу «Меркурия»!
- Только ты его нежненько, Тихонов! - посоветовал старший офицер.
- Ты, Тихонов, его, как княжну персидскую! У сердца голубь!
- В гарем, в гарем его, Тихонов! Вон глазины какие черные, красивые. И впрямь княжна!
Советы, команды, подсказки летели со всех сторон.
Юный турок догадался, какое унижение ему предстоит пережить. Лицо пошло красными, нервными, гневными и беспомощными пятнами.
- Оставь его, Тихонов! - поняв состояние турка, остановил матроса Стройников. - Веди к фельдшеру. Раненый он. Перевязать надо.
- И вовсе не раненый, вашбродь! Так, царапина…
- Раненый, я сказал! - оборвал Стройников. - К фельдшеру! Перевязать! И держать, пока я приду!
На плече у турка была побуревшая полоска давно запекшейся крови. Не царапина беспокоила Стройникова. Командир «Меркурия» угадал в молодом офицере ту нервическую натуру, которая на глазах у соплеменников будет молчать на допросе, хоть режь его на части, хоть в огонь бросай. Но, оставаясь один на один с собой, не выдерживает тревоги и подавленности, напряжения нервов, скачки беспокойных мыслей, отвечает на все вопросы. В каюте фельдшера с глазу на глаз с допрашивающим турок заговорит.
- А, это ты, Казарский! - удивился и обрадовался Казарскому Стройников.
Снизу, с берега, лейтенант поднял в приветствии сжатый кулак:
- С призом, Семен Михайлович!
- Как ты кстати-то, брат! - воскликнул Стройников. - Мне допрос учинить надо. Хочу знать, какие суда на подходе, мой толмач не столько переводит, сколько врет, поди. В первый поход он с нами, нет у меня ему веры. Подымайся!
К Стройникову подскакивали матросы. Докладывали:
- Вашскородь! Пленных - уже триста набрал в голову и сбился! Еще с полета, а, может, и более будет!
- Щитай заново, Березин! Щитай!
Подскочил старшина:
- Бим-баша один! Билим-башей два! Байрактаров четыре! Чауш один… [22]
- Хорошо, Скворцов! Эх, хорошо! Кончим кампанию, будет на кого наших пленных менять!
- Эх, жаль, не видел я твоего боя, Семен Михайлович! - с горячностью одобрения в голосе проговорил Казарский. - Лихо ты «султанов» взял! Целехонькие ведь!
- Ошеломи! Оглуши! Ослепи! Вгони душу в пятки, и - с призом!
- густым голосом, с напором, говорил Стройников, идя по кораблю впереди Казарского.
- Как же ты смог-то?
- Эге-ге-э… как? А вот ты сумей с первыми залпами все решить. Первые - в самую боль, в самую середку жизни. Мы как повалили бизань, так я приказал своим: «Палить, чтобы дыму и огню побольше было, но поверх мачт!» А капитан транспорта, дура сырая, думал, что я все по нему палю. Сейчас ты его увидишь.
Устоявшуюся вонь еще не развеяло ветрами. Пахло остывшим чугуном и кисло - уксусом. Палил Стройников из пушек, не жалея пороху. Стволы поначалу оплескивали водой из ведер, чтобы не раскалялись, накрывали мокрыми брезентами. Потом и уксус плескали, когда стало мало помогать. Под ногами мокро. Матросы машут швабрами. В двух местах у карронад Казарский заметил следы кровавых пятен, - не без потерь и на «Меркурии». Матросы, видно, уже не по первому заходу, затирали их. Песок, щепа, мусор уже были смыты. Казарский нагнулся к мешку, наполовину наполненному песком. Он был крупным, зернистым. Песок сыпят на палубы, чтобы в горячке боя на ней, мокрой, вздрагивающей, сотрясающейся, пляшущей под ногами, не поскользнуться.
- Какой у тебя хороший песок. Прямо - пшеница! Где набирал?
- спросил Казарский.
- У меня все хорошее! - с вызовом возразил Стройников. - В Севастополе набирал. В Килен-балке.
