Казарский в запале боя вроде бы не имел возможности и думать ни о чем, кроме распоряжений самых срочных. Командовал рулевыми и мачтовыми группами, посылал то своего вестового Степана Шаронова, то штурманского ученика Федю Спиридонова в низы, где уже были две пробоины, одна из которых очень беспокоила его. Там работали унтер- офицер Есипов, плотник Самойло Пальчиков, купор Иван Баев и юнги. Секунды дух перевести не было. Но мозг его, удивляя его самого, с яркостью поразительной представлял ему главного флагмана Порты Осман-пашу. Никогда в жизни Казарский его не видел. А теперь ему представлялся крепкий, с морской посадкой сильной фигуры мужчина лет сорока пяти-сорока семи, - в таком возрасте был его превосходительство адмирал Грейг. Он видел смуглое восточное лицо Осман-паши, яркие, не угасающие и с возрастом глаза фанатика, - их так много на Востоке! - человека с горячей кровью, с взрывным темпераментом, который в минуты обиды доводит до помутнения рассудка. Чем, если не настроением минуты, можно было иначе объяснить то, что капудан-паша отказался от первоначального плана боя и принял другой: добить русский бриг в одиночку, оставив младшего флагмана в наблюдателях? Первый план был безупречен. На полчаса терпения, и «адмиралы» взяли бы «Меркурий» в «два огня». Казарский представлял: «Селимие» палит с левого борта, грозно развернутая батареями к «Меркурию». «Реал-бей», двухдечный (двухпалубный), тоже грозно развернут правым бортом к бригу. Как бы ни крутился, ни юлил, ни разворачивался «Меркурий», уклоняясь, он неизбежно подставлял один из бортов то «Селимие», то «Реал-бею». А теперь, имея одного противника - «Селимие» - «Меркурий» выигрывал право маневра. Дав залп, он мог, тотчас развернувшись, стать кормой к «адмиралу». Корпус «Меркурия» в самом широком сечении - девять метров, длина по диаметральной плоскости - тридцать. В дыму огня на расстоянии полумили попасть в бриг, когда он развернут узкой кормой, - все равно что попасть в иголку. Попробуй, попади!
И опять же удивляясь себе, капитан-лейтенант ощутил нежданную свободу. Он не воспринимал более главного флагмана Порты как противника, которому невозможно противостоять. В минуту боя грядущее непредсказуемо. Капудан-паша не имел права поддаваться капризам горячей крови; но он поддался. И потому совершил ошибку, правда, для него, при его превосходстве в артиллерии, - не смертельную. Но ошибка адмирала затянет бой и будет стоить нескольким турецким морякам жизни.
Командир «Меркурия», не мешкая, упорно правил на норд-норд- вест, к своим берегам. И бриг, имеющий в галфинде наискорейший ход, при засвежевшем ветре заметно продвигался, отрываясь от «Реал-бея».
- Весла по борту! - крикнул Казарский. - К орудиям!
В усилиях гребцов больше не было никакого смысла. Пока люди на веслах, открывать огонь из карронад, которые стоят под ногами у гребцов, невозможно.
Нет худа без добра! Теперь и «Меркурий» будет стрелять не двумя ретирадными пушечками с кормы, а палить сразу из девяти орудий. Еще в Сизополе бомбардиры пристроили к карронадам ружейные прицелы. Это позволяло делать наводку более точной.
Первый бортовой залп «Селимие» был таков, что раскат грома показался бы приглушенным шепотом. Отдай командир брига команду на брасы - чтобы переменить положение реев и парусов - на десяток секунд позже, «Меркурий» бы всем бортом схватил чудовищную порцию чугунных ядер. Но только стена хлынувшего к небу потока да клубов дыма выросла за бортом. Бриг успел развернуться кормой к «Селимие».
Пока обвал воды ниспадал с неба и дымы рассеивались, бриг развернулся бортом к «султану», дал сам первый бортовой залп.
Казарский потерял представление о времени. За дымами день стал пасмурным. Солнце проглядывало сквозь них, утратив яркость, похожее на блеклую луну. Тридцатифунтовое ядро с «Селимие», пробив борт, уложило двух матросов. Первая кровь брызнула на палубу. Там, где всего минуту назад высились ростры [42] , пылал огонь, валил дым, и вся палуба была в мусоре разбитой щепы.
- Песок на палубу!… - распорядился Казарский.
Расчет Трофима Корнеева вел огонь скупее других. После каждого залпа Корнеев припадал глазом к ружейному прицелу, прикрепленному к стволу, неспешно прицеливался заново. Его лицо, всегда, и зимой, и летом, загорелое, покрылось потом, копотью. Русый волос прикоптило, и местами, полосами, круглая стриженая голова стала похожей на черную стерню. Бомбардир поднял руку: «К залпу готов». Карронада рявкнула, выбросив дым, просвеченный огнем, и откатилась. Казарский, вросший глазом в трубу, увидел: на палубе «Селимие» сверкнул столб красноватого пламени, возникла стена клубящегося дыма. Раздался грохот. Он был глуше выстрела батареи, но пересилил все звуки пальбы. И Казарский, и бомбардиры мигом сообразили, что произошло. Ядро Корнеева угодило в горку картузов с порохом у одного из орудий «Селимие». Подожгло порох. Ствол орудия разогрело. И оно, уже заряженное, взорвалось.
- Урра-а-а! - закричали бомбардиры.
