Позвонил командарм 57-й Гаген, доложил, что танковая бригада вышла в заданный район, что немцы сдаются тысячами.
— Вот так… — негромко сказал генерал армии.
Потом повысил голос, обращаясь к Гагену:
— Большое спасибо, Николай Александрович! Надо щедро наградить всех отличившихся, не откладывая, по горячим следам событий. А то у нас как: пройдет неделя, вторая — сам остынешь, люди остынут, — и начинает думаться, что, собственно, ничего такого, исключительного, и не произошло.
— Понимаю вас, — ответил командарм.
— Для будущих летописцев, может, и необходима некая дистанция во времени, чтобы расставить все имена по историческому алфавиту, расположить все события по ранжиру, а для нас с вами, Николай Александрович, бесценно наше время, возвеличенное солдатскими страданиями. Пожалуйста, передайте комкорам, комдивам, чтобы не забыли никого.
— Сегодня же.
— Вот так…
Закончив разговор с командармом, Федор Иванович тяжеловатым шагом прошелся по горнице. «Тоже человек нелегкой судьбы, — подумал о Гагене. — Сколько всего пережил в начале войны. Не сломался, выдюжил. Впрочем, кто из нашего-то брата не переживал в сорок первом, да и в сорок втором? Таких немного найдется, за исключением разве вовсе молодых».
Толбухину не сиделось. Он вышел в хозяйский сад, полный разноголосого птичьего гомона. Нетерпение изнуряло Федора Ивановича: ему казалось, что он без малого полдня провел праздно, когда весь фронт находится в движении.
Адъютант позвал его в дом. На связи была Ставка Верховного Главнокомандования. Москве тоже не терпелось поскорее узнать о новостях на крайнем левом фланге всего стратегического фронта.
Генерал Фриснер был взбешен, когда ему сообщили, что некоторые командиры корпусов уже отбыли в глубокий тыл, пользуясь всеобщей неразберихой. Предать их суду? А с кем он будет воевать завтра? И без того потерял немало боевых генералов. Да и кто может доказать их вину, если вся группа армий превратилась в бродячие отряды, странствующие по Бессарабии в поисках дырок в русском кольце. И он оставил в покое дезертиров, поймав себя на мысли, что начинать уж надо с него. Но тут же нашел оправдание: командовал группой армий «Южная Украина» всего месяц, этого времени недостаточно и для тщательного изучения оперативной обстановки, не говоря о каком-то собственном плане жесткой обороны. А-а, вряд ли кто станет считаться с такими тонкостями, когда проиграно одно из крупнейших сражений…
Пролетая над Румынией, в преданность которой он не верил еще тогда, когда воевал на севере, генерал Фриснер испытывал ноющее чувство неудачника. Он теперь не сомневался в том, что поражение на Днестре — только начало его последнего проигрыша, который закончится скорее всего на Дунае. Никто ведь не даст ему необходимого времени для образования нового фронта: надо и сдерживать русских, и гибко, без серьезных потерь, отходить на промежуточные рубежи, и заранее готовить долговременную оборонительную полосу в тылу. Слишком много всяких задач, и тут не до чистого военного искусства, которым когда-то бредил он, молодой немецкий офицер. Военное искусство сопутствует лишь победам, а зачем ему, искусству, все эти поражения — они и в академиях изучаются мимоходом.
Большое пропыленное солнце закатывалось за Дунаем, когда самолет Фриснера круто пошел на посадку. Надолго ли он сюда? Да и, вообще, сколько еще может продлиться теперь все это?..
О победоносная броневая сталь!
Одного только появления танков было достаточно, чтобы противник полностью капитулировал. Правда, головные машины дали еще несколько выстрелов по расположению немцев и их обозам, — скорее для острастки. Пленных принимали поодаль от командного пункта и отводили за бывший передний край. Как все переменилось в этой изрытой воронками долине, где немецкие атаки следовали одна за другой и перекатная пальба непрерывно плескалась между виноградными косогорами. Даже не верится, что всего полчаса назад тут шел смертный бой, в котором оборонительный рубеж мехтиевских батальонов, как натянутая чрезмерно тетива, мог не выдержать — и тогда катастрофа. На войне победа является обычно в самый критический момент, будто испытывая в который раз давно испытанных людей.
Когда восторги пехоты малость поутихли — а пехота горазда обнимать танкистов, вовремя примчавшихся на помощь, — танки постояли еще ровно столько, сколько понадобилось экипажам, чтобы переброситься с пехотой шутками-прибаутками да выкурить по трофейной сигарете на прощанье. И неунывающая бригада двинулась дальше, довольная тем, что еще одно доброе дело сделано.
Не успели танки скрыться за волнообразным горизонтом, как с северо-востока, со стороны Котовского, показались развернутые цепи 1037-го стрелкового полка.
Наконец-то!
