Андрей Дмитрук
Ветви Большого Дома
I. "8 августа. 14 часов 51 минута восточного стандартного времени. Высота Солнца 68°10'5". Координаты: 5°29' южной широты, 116°14' западной долготы. За истекшие сутки пройдено 58 миль".
Окончив писать, Петр подул на страницу,-- чернила высохли не сразу,-поставил перо в бамбуковый стаканчик, прикрепленный к столу, закрыл журнал, положил его в ящик и запер на ключ. Здесь аккуратность не была прихотью. Если бы они не закрепляли и не прятали мелкие предметы, первый же удар волны принес бы хаос.
Петр поправил белый платок, которым была повязана его голова, и вышел на палубу. Строго говоря, он мог бы еще отдохнуть,-- до вахты оставалось больше двух часов,-- но душу не покидало смутное беспокойство. Как будто во время короткого отдыха могло случиться непоправимое.
За месяцы плаванья Петр настолько привык к качке, что теперь ноги сами, независимо от сознания, пружинили на пляшущем помосте, а тело принимало нужный наклон. Залитый солнечным золотом плот двигался вперевалку, качая бортами, задирая то нос, то корму. Плот увесисто хлопал по воде, белые пенные языки выхлестывали сквозь щели между бревнами, трехслойная связка бальсовых стволов зыбилась, точно клавиатура под незримыми пальцами,-- и все же складывалось впечатление, что судно стоит на месте. Полтора месяца -- с тех пор, как окончательно утонул южноамериканский берег,-- вокруг было строгое кольцо морского горизонта. На мачте, сколоченной в виде циркуля, надувался и опадал холщовый грот[1]; рулевой вцеплялся в тугой штурвал, прочие колдовали с такелажем[2],-- плот неизменно покоился в центре мироздания. Океан, накрытый жарким куполом, повторял древние модели Вселенной, чудовищные часовые механизмы, где под скрежет тайных колес ползут нарисованные созвездия, безумное Солнце в огненных космах, Месяц с улыбкой скряги... Ночью бревна скрипят и ноют, будто заржавевшее полушарие проворачивается, выволакивая за хвост Большую Медведицу... по нет, с ней не справиться, засела крепко, лишь три звезды на виду.
Сейчас плот шел хорошо, точно по ветру. Штурвал был закреплен, крашенная алым средняя спица наверху. Разумеется, при таком положении дел за рулевого могла стоять Бригита; она и стояла, расставив пошире сильные ноги, с наклейкой на носу. Это Нгале дразнил ее вчера, что нос облупился.
Вдруг решив, что Нгале не худо бы подтянуть, с его вечными шуточками и зубоскальством, Петр закричал:
-- Слепой, что ли?! Не видишь, рыскает! А ну...
Тому не надо было долго объяснять. Только что сидел у самого планширя[3], вспарывая брюхи пойманным рыбам -- и вот уже, зверино ловкий, облитый шоколадной глазурью, ослабляет парус. Все правильно. Впрочем, не надо было бросать на палубу кривой малайский нож. Может смыть.
Проходя по палубе, Петр в очередной раз покосился на круглые ягодицы и загорелую сильную спину Бригиты. Наверное, девчонка была бы не против уединиться с ним или с Нгале -- на корме за каютой, штилевой звездной ночью. Но... Положение сложилось бы прелукавое. Один пользуется благами жизни, другой терпит. А потом как? Поменяться ролями? А если Бригита взбунтуется? Или счастливому избраннику не захочется "отдавать" возлюбленную? Здесь, на деревянных клавишах над бездной, всякая ссора губительна.
Ветер продолжал дуть наполненно и ровно, грот больше не тревожил Петра. Правда, оставалось то необъяснимое беспокойство, точно саднящая боль,-- но от него все равно нельзя было избавиться, и "капитан" дал команду обедать.
Как обычно при хорошей погоде, расположились на помосте между входом в каюту и грот-мачтой. Бригита выложила на блюдо куски жаренного утром тунца. К сему была подана еда инков: шарики из мокрой ячменной муки -- мачики, сушеный картофель -- кумара, а на закуску сахар-сырец с черной патокой, называемый чанка-ка. Запивали всю эту изрядно поднадоевшую спедь водой, хранившейся в пустотелых тыквах. Кокосовые орехи Петр приказал беречь: Бригита и Нгале, обожавшие млечный сок, уже в первую декаду плаванья ухитрились истребить половину запаса...
Изо всех действий, постоянно повторявшихся на плоту, не приедалось лишь одно -- послеобеденный ритуал кормления акул. Поев, мореплаватели отправились на корму, присели на корточки и стали колотить мисками по бревнам. Немедленно из мутно-зеленой глубины поднялась, трепеща множеством плавников, сигара в добрых два человеческих роста... Лопнула продольно с тупого переднего конца; выгнутая подковою пила почти касалась пуговично-бесстрастных глаз. Собственно, акулы никогда и не отставали от плота, шли за ним сотни и тысячи километров. Они были идеальными мусорщиками, подбиравшими все, что падало за борт,-- но стук мисок вызывал особую жадность. И свежая, и жареная рыба портились через несколько часов; поэтому, съев лучшие части тупца или макрели, ребята бросали остальное своим молчаливым, как смерть, спутникам.
