Человек — это будущее человека.
Когда на подходе зима, все силы общины брошены на заготовку мяса. Мясо — это жизнь. В леднике уже деревенеет сотня зайцев, полтора десятка косух и даже один килун-недоросток, забитый Юмами, но для шестидесяти четырех бигемов этого недостаточно. Перед «жертвенными» Мерло Джикер огласил, что не хватает около трехсот пятидесяти фунтов. В пересчете на туши это четыре косухи или пять десятков зайцев. Нехватку надо восполнить до первого снега, а снег — чхарь бы его пожрал! — может выпасть уже через две-три недели.
Сигурд готов охотиться даже днем. Его крышка — прозрачный купол-защита — искусно переделана из двух албовских. Крышка не сковывает движений, даже самых умопомрачительных, на какие способен ловкий Сигурд. Как-то он охотился после восхода солнца. Мир казался сверкающей бездной, глаза жгло от яркого света, но в тот раз он вернулся в убежище с двумя упитанными косухами. За нарушение правил Мерло хотел его наказать, но Сигурд приволок гору мяса, а тот, кто приносит мясо, — герой, и ему все прощается.
Каждый день Сигурд канючит у Мерло, чтобы он разрешил охотиться дополнительно в счет зимней работы. Всякий раз, когда истекает срок охоты, Сигурд чувствует, что есть силы еще на три-четыре приличных скачка. Охота Сигурду по душе — он любит травлю и убийство. Всем сердцем ненавидит сидеть в мастерской шахты, кроить тряпье, чинить прогнившее отопительное оборудование или детали генератора. Да только вождь упрям, он всегда артачится, когда замечает, что Сигурд норовит поступить не по правилам. Потому Сигурд вынужден охотиться только в установленные часы. Но каждую охоту, захлебываясь слюной азарта, он заходит все дальше и дальше на север — туда, где скал меньше и лес гуще. Он рыскает в поисках килуньего следа, ему надо все задачи одним ударом решить. Во-первых, завалив килуна, он станет героем и получит много браги. Во-вторых, запасов мяса хватит на всю зиму — для всех. Даже на прожорливую белоголовую суку, что месяц назад приволок один из Джикеров — Мохнатый Толстяк Уилл.
Чужачка не дает покоя. Правила таковы, что раз уж ты берешь себе в рабыни суку, то до тех пор, покуда не сдохнет либо сам не прикончишь, тебе придется по часу в день выполнять дополнительные взыскные работы. А как по-другому лишний рот содержать?
Но суки едят много. Никак не меньше, чем бигемки. Видал Сигурд, с какой алчностью рабыня объедки со стола уминала. Он не имел обычая особо задумываться, это его природе претило, но в тот раз он мозгами пораскинул и рассудил, что съедает она — будь здоров, а час лишней работы, которую сделает нерасторопный Уилл, не шибко привнесет в общее дело накопления жратвы и материалов. Потому Сигурду не нравилось, что Уилл приволок в шахту эту лупоглазую уродку. А что, как она колдунья?
Но сам Уилл, похоже, был всем доволен: он и не думал прогонять или убивать рабыню, и за колдунью ее не считал, а только то и делал, что дрюкал день и ночь. Недаром говорят: суки дело свое знают, в постели они половчее бигемок.
Да только ему, самому неистовому охотнику, плевать на то, что там эти блудливые суки в своих вонючих постелях вытворяют. Сигурд ненавидит их, как и всех албов, за длинные белые патлы, болотные глаза, бледную, как рыбий пузырь, кожу и тонкую кость. За то, что подлые албы мать его прикончили.
Впрочем, и рыжих плечистых бигемок он любовью не особо жалует, так что нечасто с ними заговаривает. Сигурд вообще не любитель трепаться. Ярость его гложет — и это даже не какое-то там чувство, ведь чувства, вроде голода или хандры, приходят и уходят. Ярость — одна из сторон его чудовищной силы: она никогда не исчезает, она внутри спрятана, питает дюжее тело, она позволяет по ущельям носиться с быстротой ветра и взбираться на скалы с ловкостью хищника. Он знает это и доволен собой, — он чует собственную силу и видит свои отражения повсюду: ненавистью блещут его маленькие, близко посаженные глаза, и ненавистью насыщено его горячее дыханье.
Как-то раз Сигурд заявил дяде Огину, что хотел бы, чтобы чужачка валила куда-нибудь из ихней шахты. Дядя сказал, что где-то на юге, за морем, живут смешанные общины, что так оно, якобы, даже легче. При всей любви к дяде Сигурд счел это брехней — не меньшей, чем существование Пустых Земель, над которыми будто бы не летают демоны. Тогда Сигурд обратился к Мерло: пускай колдунью прикончат, не то он сам это сделает. Мерло нахмурил бледные — почти как у албов — брови и ответил, что она вовсе не колдунья, и что до тех пор, пока Уилл будет правила соблюдать, только он один и сможет решать ее судьбу.
«Ну, ты… вождь!» — Сигурд злобно засмеялся ему в лицо и ушел.
