– Ты только забываешь, что эта Россия, которая бредит мировым господством, была союзником Америки во Второй мировой войне… И там гибли такие же молодые парни… Под Сталинградом и Курском… Под Москвой и Берлином… Тысячи молодых ребят. Сотни… Сотни тысяч… Они гибли, так же как и американцы… Гибли, для того, чтобы очистить Европу от коричневой чумы… Так вот! Россия, которая воевала с вами против фашистов и Россия, которая заслонила Европу от орд Чингизхана, – одна и та же Россия… Одна и та же! Сахаров и Шостакович – это тоже Россия… И нет России той и России этой… Россия одна! Понимаешь? Там живут такие же люди. Они так же любят, так же хотят рожать детей и так же хотят быть счастливыми… И я тоже русская, если ты еще помнишь… А ты думаешь только об Америке! – в голосе у Наташи послышались слезы. – "Америка превыше всего!" Это уже было… У Гитлера! Вы же как фашисты: для вас же люди – фигурки в большой игре… Подходит – играет, не подходит – разменял… Жизнь человека для вас ничто… Да, да! Вы просто фашисты!
Стивен отвернулся от жены и с какой-то холодной опустошенностью произнес:
– Ну, вот и договорились… Оказывается твой муж – фашист!
Ссутулившись, он подошел к шкафу и снял с вешалки куртку. Обернувшись уже в дверях, бросил:
– Ладно… Давай закончим этот разговор… Тебе нельзя сейчас волноваться – я схожу в паб, а ты пока успокойся…
Наташа, понуро опустив голову, слышала, как за ним захлопнулась дверь. Слезы, душившие её, наконец-то перестали сдерживаться и выплеснулись наружу безудержным потоком – уже не сдерживаясь, она разрыдалась. Когда эмоциональный врыв немного поутих, она подошла к секретеру, достала оттуда афишку с портретом Таликова и размашисто написала на ней красным фломастером – "Ты его тоже убивал!" Взяла скотч и прикрепила афишу на зеркало. Затем зашла в гараж, завела машину и выехала из дома. От соседнего края дороги не спеша развернулся припаркованный серый "Додж" и последовал за ней.
Вашингтон… Арлингтонское кладбище…
Арлингтонское кладбище такой же символ Америки, как и слова американского гимна… Ее боль и ее гордость…
Роберт Мотс остановил автомобиль, вышел из машины и направился к воротам мемориала. Он прошел по белым ступеням, мимо застывших в почетном карауле морских пехотинцев в белых фуражках, мимо вечного огня неизвестному солдату, и направился вглубь кладбища…
После смерти сына Мотс стал воспринимать Вашингтон несколько по-иному. Теперь он ассоциировался у него не только с Белым домом и Капитолием. Неожиданно для себя Мотс вдруг осознал, что Вашингтон – это огромный национальный траурный мемориал…. Мемориал Иво Джима, мемориал героям вьетнамской войны, Арлингтонское кладбище – все это оказалось здесь, совсем рядом, хотя он не раз проезжал или проходил мимо них, но все эти свидетельства трагичной американской истории как бы оставались в стороне от его личной жизни, никак не соприкасались с ним в его повседневном мире.
Мотс не спеша шел по белым плиткам тротуара, а мысли неспокойным потоком текли у него в голове…
"Странно! – думал он. – Пятнадцать лет! Целых пятнадцать лет понадобилось, чтобы понять, что их жертвы во Вьетнаме были не напрасны…. Но только, как тяжело давалось это понимание! Ведь он ещё помнит то время, когда искалеченные вьетнамские ветераны срывали здесь свои боевые награды и бросали их тут же пыльный асфальт… Как знаменитые артисты и голливудские актеры устраивали около призывных пунктов концерты и массовые демонстрации против "позорной войны во Вьетнаме"… Как во время студенческой демонстрации в Оклахоме против студентов была брошена в местная полиция, вынужденная тогда применить оружие… А ведь те студенты тоже искренне верили, что выступая против "этой грязной" войны, они борются за свободу своей Америки, за её демократию…
И только теперь, спустя пятнадцать лет, пережив ужас вьетнамского синдрома, пережив позор национального поражения, он… нет… уже не только он – теперь уже каждый американец мог сказать – те парни во Вьетнаме погибли не зря. Парни, которые здесь лежат – это гордость и слава Америки, они тоже часть её истории, истории Соединенных Штатов! Они гибли, защищая их демократию, их национальные интересы, значит и его, Роберта Мотса, жизненные идеалы, его кредо, его американский образ жизни. Теперь уже сама история доказала их великую правоту, без которой любой американец не мог бы чувствовать себя сегодня по-настоящему американцем… Но для этого надо было пройти эти долгие пятнадцать лет. Пятнадцать лет для того, чтобы осознать эту истину, понять весь трагизм и героизм той войны… А ведь по сути для этого он, Роберт Мотс, жил и работал… И именно за это, за это трудное понимание, за осознание этой правды погиб его сын Рональд Мотс! Его единственный сын!"