Бельцин задумчиво смотрел на давно уже не виденную им картину и вспомнилась ему его молодость, прошедшая у этих самых раскаленных до бледно-матового цвета печей. Не поворачивая головы к Лукашину, спросил:
– Кто из старых на заводе остался, Иваныч?
– Мартынов, Буданов, Черных, да многие! Это молодежь уходит. Квартиры получили – теперь можно и в кооперативы – овощами, фруктами торговать… А старые за места держатся…
– Пойдем с Мартынову… Поздоровкаемся…
И они направились в соседний цех.
Ещё издали Бельцин заметил сутулую фигуру старого мастера. Тот привычно стоял у высокого ряда электролизников, смотрел на сверкающий расплав. На голове у него была нахлобучена новенькая оранжевая каска, а из-под синей спецовки выглядывала клетчатая рубашка, неуклюже подхваченная под воротник темным галстуком. Бельцин вспомнил, что раньше на работу старик галстук не надевал, по всей видимости сегодня нацепил по торжественному случаю, – ждал, видно, надеялся, что не забудет его бывший ученик. Бельцин подошел к старому мастеру и поздоровался – тепло, с душевностью.
– Здорово, Антон Палыч! – он осторожно привлек старика к груди, похлопал его по сутулой спине. Потом отстранился, разглядывая.
– Здоров, Владимир Николаевич, – степенно отозвался старый мастер, смущенно переступая с ноги на ногу. Бельцин снисходительно дернул тонким ртом.
– Ну ты чего стушевался? Помню, помню я, как ты меня, молодого специалиста натаскивал… Ну? Как здоровье? Как семья, как дети?
Старый мастер расплылся в довольной улыбке, – глубокие морщины веером разбежались по темному, тронутого сильной оспиной, лицу. Ответил с достоинством:
– Все хорошо, Владимир Николаевич… Три внука уже у меня… Скоро правнуки появятся…
У Бельцина удивленно вскинулись вверх редкие брови, а серые глаза возбужденно блеснули.
– Да ну? Ну, твой мужик, дает! – хохотнул он беззаботно. – Целую династию настругал! Где он у тебя?
– В литейном… Начальником…
– Значит, еще до директора дорастет! Нам рабочие династии нужны… Вон Лукашин ему свою должность передаст. А, Леонид Иваныч? Передашь?
И Бельцин, хитро сощурившись, покосился на стоящего рядом директора.
– Пускай сначала подрастет немножко, – сердито ответил Лукашин, сохраняя на лице напускное равнодушие. Окружающие, пряча улыбки, поспешили отвести глаза в сторону и только Егоров, торопясь сгладить возникшую неловкость, спросил:
– Владимир Николаевич, когда митинг начинать будем?
– Сейчас и будем… Леонид Иваныч! – Бельцин снова оглянулся на Лукашина, но теперь уже прямо, не пряча глаз. – Собирай народ! И чтоб присутствовали все! И заводчане, и те, что собрались перед заводом!
– Так все ж не войдут, Владимир Николаевич! – растерянно попробовал возразить директор. – Никаких мест не хватит… Ни сидячих, ни стоячих…
– Уместятся! – жестко отрезал Бельцин и лицо у него вдруг стало непреклонным и властным.
Когда Бельцин взошел на трибуну, он увидел, что к нему обращены сотни лиц из забитого под самую завязку огромного заводского конференц-зала. Люди стояли в проходах, толпились у дверей, задирали головы и напряженно вытягивали шеи, стараясь получше разглядеть и услышать своего именитого земляка…
– Уважаемые красноярцы! – начал Бельцин, потом сделал длинную паузу. – Сибиряки! – бухнул он веско, как молотом по наковальне. Огромный зал разом выдохнул словно гигантский живой организм. – Вы меня давно знаете! Десять лет я был руководителем этого края и все ваши проблемы знаю не понаслышке… Многие из тех, кто находится сейчас в этом зале, помнят меня лично, с некоторыми из них я начинал здесь вместе работать. Поэтому и этот завод, и этот край для меня особенно дороги. Здесь, на этой земле, я сделал свои первые шаги, тут родились наши дети, внуки, здесь лежат наши предки. Здесь наша Родина, за которую мы все вместе с вами в ответе…
Бельцин обвел глазами напряженно внимающий ему зал и громко, уверенно продолжил, – его сильный голос громким эхом заполнял огромное помещение и, казалось, резонировали не только стены, пол, потолок, но и души, и сердца всех, кто сейчас находился в зале: