Складывалось ощущение, что он не контролировал то, что произносит его же рот. Вера мягко сжала его колено. Он тронул кончиками пальцев ее ладонь и, едва касаясь, провел по ней – от запястья к ногтю указательного.
– Я знаю тебя, – девушка смогла выдавить из себя лишь сиплый шепот. Жгучая волна подходила к горлу, и она опустила голову на его колени, уже без стеснения обхватив их руками. Он гладил ее волосы, перебирал их и старался дышать как можно спокойнее. По его впалой щеке, застревая то тут то там в глубоких морщинах, стекала слеза.
Так сидели они – поразительное зрелище: совсем юная девушка, бледная, исхудавшая, с копной несобранных русых волос, вымытых дешевым мылом, в светло-сером домашнем костюме, с пуховиком подмышкой, с родинками, усыпавшими левое предплечье, и он – древний старик, чье лицо испещрено было метками времени, с зеркально лысой и на удивление гладкой головой, с приглаженной бородой неясного цвета, одетый в черный вязаный бадлон и поношенные вельветовые брюки цвета горчицы. Они оба плакали. Она – неслышно, но сотрясаясь, с отчаянием, будто потеряла что-то и что-то нашла – так, как умеет лишь молодость. А он – скупо, мудро, смиренно и – непостижимо горько, как плачут те, кто знает о том, что все найденное и потерянное – суть едино.
– Иван Николаевич, за вами приехали, пойдемте, – молодой санитар подошел к ним и посмотрел на Веру. – Добрый день.
Вера шмыгнула носом, быстро отерла ладонями лицо и пробормотала:
– Здравствуйте. А… куда вы едете? – спросила обоих.
– Соцслужба забирает нашего Ивана в дом престарелых.
– А в какой? – Вера старалась не показывать волнения, но она точно не могла потерять его… снова.
– На Суворовском.
– Спасибо, – Вера кивнула и посмотрела на Ивана Николаевича. Он смотрел на нее и улыбался – в его глазах удивительно сходились легкая спокойная печаль и юношески задорный огонек.
– Дайте нам еще минутку, – он посмотрел на санитара. Тот скорчил нарочито недовольную мину:
– Бог с вами, ладно. Я пойду покурю. Скоро вернусь и надо будет ехать, – молодой человек достал пачку сигарет из глубокого кармана потускневших белых штанов, накинул капюшон куртки и вышел.
Иван Николаевич взглянул на Веру и медленно стал подниматься с коляски:
– Сиди, – кинулась к нему девушка.
– Не волнуйся, я в порядке, – он встал и протянул к ней чуть дрожащие руки. Она подошла к нему вплотную, и он обнял ее, неожиданно крепко прижав к груди. Даже чуть ссутуленный под бременем старости, он оставался довольно высоким. Вера снова беззвучно разрыдалась на его груди – это была та самая грудь, на которой она засыпала в своих снах. В ней тот же самый ритм – только немного шальнее, медленнее – отбивало сердце. И то же самое лицо опустилось в ее макушку, вдыхая ее всю, ловя губами ее волосы. Спустя полминуты Вера чуть отстранилась и посмотрела в его глаза. Он обхватил ее руки и неспеша, но будто чуть нервно гладил ее пальцы.
– Это была удивительная жизнь, – тихо сказал он.
Вера ничего не могла ответить – в ее горле встал ком, размером с челябинский метеорит. Они долго – как им показалось – смотрели друг в друга, читали друг друга и… прощались.
Ей в голову пришла одна странная мысль: «…конечно, это не может быть, но судя по всему, у жизни случился какой-то реверс и теперь она идет сразу в нескольких направлениях, так что… Вдруг…»
– Скажи, ты позвонил Камилле и открыл дверь, когда я…
Он глубоко вздохнул и задумался. Между кустистыми бровями пролег еще один глубокий овраг:
– Кажется, это когда-то и правда случилось, но не меньше полувека назад… Смутно припоминаю, но знаешь… Как будто во сне.
Вера прижалась к нему еще крепче. Оказалось, ей и не нужны никакие ответы – она внимала горькому чуду его самых живых глаз.
А они были ясными – в них читалось так много того самого добра и тепла, чуть-чуть грусти. Вера пыталась запомнить их так же, как некогда запоминала их в своих снах – теперь они будто отпечатались на ее сетчатке.
Кто-то кашлянул в дверях. Вернулся санитар.
– Прощай, Вера, – он поднял чуть дрожащую руку в знак прощания.
Вера поймала ее и мягко поцеловала, он погладил ее по щеке. А потом слабо опустился в коляску, у которой его, чуть нахмурившись – скорее от непонимания, чем от раздражения – ждал санитар.
Парень увез его – Вера какое-то время смотрела им вслед, а потом опомнилась, вызвала такси и вышла на улицу. Свежий чистый вздох – она так давно не дышала. Только сейчас, на контрасте с влажной прохладой улицы, Вера поняла, какой ужасный и спертый душок стоял в палате. Теплая боль резала ее изнутри и вместе с тем дарила странное ощущение завершенности.
– Иван Николаевич, значит… – она старалась бодриться. – Ничего не понимаю. Но я же все знала…
