Я перебирал насыпанные в картонную коробку фотографии и передавал через стол. Почти половина фотографий были похоронные. На многих среди провожающих была и моя мама, но дядя — везде. Фото с похорон дедушки делал я, когда уже работал в редакции. Помню, что на одной и той же пленке были снимки ремонта сельхозтехники кукурузоводческих звеньев, потом — дедушки за день до смерти и фото похорон.
Еще я побродил по двору — печально было: вот сарай, в котором повесилась тетя Нюра, вот баня, в которой тетя Еня. Вот колодец, из которого выкачаны цистерны воды, пасека; ива, которой не было, липа, которая была, мокрый лужок — предмет зависти соседей, так как его выкашивали на сено дважды за лето. Вот верстак, на котором работано-переработано, старый гибочный станок, согнувший шею не одной тысяче дубовых плах.
Все стало вспоминаться резко, все в солнечном свете — то было детство и отрочество.
Подошла машина, мы засобирались. Молодой шофер, назвавший меня по имени, но с приставкой спереди слова «дядя», напомнил о возрасте. Выехали на взгорок. Где та яблоня, с которой мы воровали яблоки? Открылась даль, Вятка блестела справа. Я подумал, что реки моего детства постоянно расширялись — был ручеек под окнами в распутицы, ручей возле поля картошки в Кильмези, потом река Кильмезь, потом Вятка, показавшаяся широченной, да так оно и было, потом Волга, через которую по бесконечному мосту гремел воинский эшелон, увозивший нас, потом море, показавшееся похожим на лес, потом сибирские суровые реки. Но ощущение, когда я мальчишкой, сидя на мешках с зерном, которое везли на пристань, все тянулся и тянулся, чтоб увидеть Вятку, и увидел ее вдали над лесом, — это ощущение шло со мною всегда. Последние воды — воды запредельных Стикса и Лета не затмят того впечатления.
Машина наша неслась среди сверкающей зелени. Здесь все поля меж Аргыжем и Мелетью я исходил и изъездил на комбайне. Переехали пескариную чистую Мелетку. Остался сзади медпункт, куда меня привезли с израненной рукой, — медпункт вылечил меня так, что и шрамы заросли. Навстречу шел стройотряд: парни и девушки в зеленом с нашивками. У повертки случилось событие: мы выехали на Великий Сибирский тракт. Завернули к Геннадию, сыну тети Нюры, моему братеннику. С ним мы пасли когда-то, свиней.
Старуха во дворе сказала, что Геннадий и жена домой не приходили, видно, на ферме. Поехали туда. Мама сидела в кабине с тетей Тамарой и плакала: Мелеть была ее родиной. Нам сказали, что Геннадий пошел боронить огород, и показали дом. Я выскочил из кузова и побежал. Мужик шел за бороной навстречу, я его сразу узнал. Он остановился. Я спросил, узнаешь ли. Он сделал напряженное лицо:
— На правое ухо говорите, я на левое не слышу.
— Я ведь брат твой!
Гена как-то выжидательно улыбнулся. Я объяснил, что я с мамой и сестрой и что если он может, то вместе бы поехали на кладбище. Тут же стоял другой мужик, которому Гена и отдал вожжи. Мы пошли, я шел справа. Гена сказал вдруг:
— Читал я ведь твою книгу, ты ведь маленько неправду написал.
— Я знаю, знаю, — быстро сказал я, — я не хотел, уж больно бы тяжело, понимаешь? — Гена упрекал меня, что в рассказе «Тетя Нюра» я написал, что она выжила, а в действительности она умерла.
— Было бы, как ты написал, я бы ведь сейчас с матерью жил.
Еще я спросил, жив ли родник, из которого брали воду.
— Осушили, так-то, но можно раскопать.
Поехали в Константиновку: мы, дядя Вася с тетей Тамарой и Геннадий с женой. Дорога была ужасная.
Остановились у повертки. Пошли через поле озимой ржи. Прошли татарское кладбище. Почему-то на углах столбиков оградок были надеты вскрытые консервные банки. Только потом сообразил, что это не обычай, а чтоб столбики дольше не сгнили.
— У них тут и ворота, и домик.
— И у нас ворота, — ответил дядя Вася. Видно было, он волновался.
Заревела вдруг бензопила, долго выла, потом затрещало и повалилось дерево.
— Расширяют кладбище, туда дошли до узкоколейки, помнишь ли?
Бензопила замолкла, как и не было. Шли молча, шумели сосны вверху. Вдруг дядя, свернув, сказал громко:
— Вон Еня сидит.
Мама прямо вся вздрогнула. Это дядя показал фотографию тети Ени на памятнике. Обошли могилы, вошли на смышляевскую одворицу. На могиле дедушки зажгли свечку. Расстелили полотенце, и дядя велел мне обносить всех. «Правой рукой подавай», — шепнула мама.
— Помнишь ли, — спросил дядя, — крест поставили, тебе велят: «Пиши, грамотный». Ты спрашиваешь, чего писать? Дядя Тимофей говорит: «Пиши: «Здесь Семен покоится, велел и вам готовиться».
Я, видя перед этим пустые бутылки на могилах, например, у совсем молодого Семибратова, соседа Геннадия, хотел и нашу оставить у могилы.
— Нет, убери, — сказала мама, — он не пьяница был. Выпивал, но умеренно.
— К дяде Тимофею обязательно надо зайти, — сказал дядя Вася.
Постояли у дяди Тимофея, он очень был похож на своего брата, моего деда.
— Чего это, кто это посадил вереск, кому это? — спросила тетя Тамара. Могила была безымянна. — Колючее ведь не садят на могиле.
