И голос Кольки, и его вид испугали надзирателя. Он заторопился, стал надевать тужурку и никак не мог найти рукава. Подоспели Колькины друзья.
— Идите же, черт!..
Спускались по каменной лестнице все ниже и ниже. Стены скользкие, покрытые серой слизью. В этом подвале были одиночки для особо опасных и камеры смертников.
Надзиратель зазвенел ключами у первой камеры.
— Четвертую и шестую сначала! — Колька толкнул надзирателя в спину.
Из камер не доносилось ни одного звука, словно за плотными железными дверями никого не было.
В четвертой стоял посреди камеры высокий, худой и внешне очень спокойный человек с темно-русой бородкой.
— Соколов?! Вы свободны, товарищ!
Колька думал, что человек, неожиданно получивший свободу, заплачет радостными слезами, обнимет своих избавителей, и, пожалуй, даже ждал этого.
А Соколов только вздохнул глубоко, расправил плечи со словами:
— Ну, спасибо, товарищи! Спасибо вам! — всем пожал руку. Потом улыбнулся, по-домашнему заметил: — А все-таки немножко вятские события отстают… Чуть-чуть, может быть, на недельку… Да, товарищи, поспешите в конец коридора. Там в пятнадцатой камере ночью кого-то избивали. Крики были слышны, а теперь молчит.
Из шестой вышел невысокий, кудрявый человек, — Цейтлин — как узнал вскоре Колька, — каждого обнял, с каждым расцеловался, а надзирателю сказал:
— Разве я был не прав, Иван Автономович? Надо было послушать меня и бежать с тонущего корабля. Большевики — они всегда пророки! Так-то, Иван Автономович.
Колька торопил надзирателя к пятнадцатой камере. Тот пытался сунуть ключи Аркаше:
— Вы уже сами, господа-товарищи… Сами. У меня сердце вот… что-то…
Колька снова прикрикнул на него и толкнул в спину.
Не успели приоткрыть дверь, как из камеры вырвался в коридор большой, широкоплечий, весь заросший буйным рыжим волосом, залитый кровью мужчина без рубахи. Светлые глаза его горели бешенством.
— А-а, гады! Убивать меня ночью приходили, сволочи, попки, гадючий род! — оскалив желтые зубы в пламени кудрявой бороды, кричал он и, увидев убегающего надзирателя, в два прыжка догнал, схватил как ребенка одной рукой за плечо, оторвал от пола: — Ты, гнида, топтался на мне?! Сапогами меня в морду? Думал, что я подох?
Сначала испуганные, не ожидавшие, что так примет освобожденный своих избавителей, ребята отпрянули к стене. И вдруг в этом яростном, пламенеющем рыжим волосом и струйками красной крови полуголом человеке Колька узнал Игната.
— Игнат? Черт рыжий? Да мы же освобождать тебя пришли!
Игнат повернулся, все еще держа на уровне груди надзирателя, узнал, отшвырнул его и бросился к Кольке:
— Колька! Черный! — обнял парня, поцеловал. — Ну, музыка пошла по земле! Запылало! Со всех концов занялось! А меня тут в могилу загоняли!
— Давай, Игнат, забирай вещички и — ко мне.
— А я безо всего. Как был зимогор, так и остался.
Вечером Игнат лежал на печи и, свесив кудлатую голову, рассказывал о себе Тихону Меркурьевичу, пугал Марину Сергеевну невозможными оборотами грубой речи и злым рычанием.
Служил он в артиллерии. Георгия получил, потом ранило, а после лазарета определили в помощники ремонтера — лошадей закупали для армии. А ремонтер этот, по званию штабс-капитан, жулик был первой статьи. Игната он одного, бывало, посылал табуны закупать и деньги давал, потом только заставлял в бумаге расписываться. А Игнат расписываться умеет, по печатанному, если крупно, прочитает, а писанину разобрать не может. Недостача крупная у ремонтера обнаружилась, а расписки-то все Игнатовы. Вот и закатали Игната в тюрьму. А там побег, а потом под чужим именем по тюрьмам пошел.
Закончил Игнат рассказ о своих злоключениях такими словами:
— А-а! Заполыхало все жизненное строение. Так, хорошо! Пускай горит, а мы будем огоньку подбрасывать! Гори веселей! Может после большого пожара хорошее что вырастет. Правдивое устройство человечества. А хуже не будет! Нет, уж хуже того и быть не может! Гори ярче!.. Веселая музыка!
Это было время митинговых вспышек, захлебывающихся от избытка чувств речей. Одни ораторы говорили о необходимости дальнейшей борьбы трудового народа с буржуазией за диктатуру рабочего класса, за немедленное окончание войны и мир между народами. Другие осиплыми от надсады голосами, перебивая первых, кричали о новой свободной России, об осуществлении высоких идеалов и чаяний народных.
Колька редко бывал дома. Случалось так, что Щепин и другие большевики, особенно часто Соколов, обращались к нему, когда нужно было созвать митинг в цехе завода или фабрики. И Колька умел быстро всюду находить друзей-приятелей, и стоило перемолвиться с ними несколькими словами, как сложное, казалось бы, дело шло легко. Незаменим он был в разговорах с администрацией заводов и мастерских, когда те, ссылаясь на срочный заказ, который контролирует сам военный комиссар и за невыполнение которого в срок можно, как за саботаж, угодить под трибунал, — категорически отказывались разрешить на заводе митинг. Они запирали ворота и выставляли свою охрану.
