— Человека, Митенька, как и птицу, всегда влечет в родные места. Естественное желание. Ну, а о тебе-то она говорила тут с кем-нибудь?
— Ни слова. Будто меня и на свете нет. Старуха не сразу пустила меня в свою лачугу.
Николай положил руку на Митино плечо:
— Ну, знаешь… Мамаша могла всего и не знать. Зря ты не свиделся с ее дочерью.
— Поговорил бы, да в деревне она. А, впрочем, так мне и надо, дураку. Уеду я. Осточертело сургучом дышать. Проводи, если можешь, до вокзала. Тебе ведь по пути. Почта моя на замке, кабы худа не было.
В вокзальной сутолоке Митя оживился:
— Послушай, Николай, а может твоя правда — письмо-то Валино вдруг ждет меня?
Николай обнял Митю:
— Ждет — не ждет, а такие правдивые у нее глаза. Какой ей смысл кривить душой, обманывать тебя? Ты напиши мне обязательно, как приедешь.
— Напишу, напишу. Ты извини меня, самолюба. Ничего не спросил о твоей жизни, о Наташе, о друзьях.
— Это бывает… — ответил Николай. — Работа у меня живая, но рвусь в армию, а не пускают. Федос оказался военным человеком по натуре. Хочет учиться на красного командира. Донька выступает с большевистскими речами на собраниях печатников. Вечка и Агафангел — на железной дороге. Тимоня погиб… Ну, а у меня с Наташей — и хорошо и плохо. Даже как-то неудобно говорить тебе об этом сейчас. Но не скрою, с норовом она, — Николай приостановился, взглянул на Митю, не зная, сможет ли тот сейчас понять его, но сказал, потому что надо было для самого себя выразить то, что давно гвоздем сидело в голове: — И ясная она временами и смутная. В мозгах у нее какая-то каша. Не задумываясь, она может увлечься чем-то случайным и даже враждебным, чужим, если это чужое покажется ей красивым. Но я люблю ее давно и хочу бороться за нее. Да, за нее… за себя… Ничего, я ее обломаю, добавил Николай грубовато, чтобы скрыть свое смущение.
Митя взглянул на его тяжелые жилистые руки, на широкие плечи и рассмеялся.
— Ты не подумай в прямом смысле. Я выразился фигурально, — пояснил Николай.
— Понимаю, понимаю, — продолжал смеяться Митя. — Эх, табачку нет. Запретила Валентина Ивановна. Не курю, а коробок спичечный зачем-то таскаю в кармане. Ну, лети на свой завод. Спасибо за все.
— Приезжай почаще. И пиши, пиши, а стихи обязательно! — пожимая Митину руку, сказал Николай.
Уехали в Москву и Соколов и Цейтлин. При прощании Соколов свою библиотеку подарил Николаю, и теперь у него на полочках, сделанных Игнатом, стояли и радовали глаз книги.
Николай все-таки познакомил Игната с Соколовым. Виталий Андреевич проговорил с грузчиком в первый раз до полуночи. Игнат на другой день очень хорошо отзывался о Соколове:
— Умнейший человек Виталий Андреевич. Только не в мой лад он говорит. Нету в нем злобности на жизнь. Мягкости в нем много.
— Так, чудак человек, — возражал Николай, — большевики никогда не могут быть злобными. Они ведь борются за счастье для всего народа. Самая человечная идея на свете, чистая, добрая!
— Так-то, вроде бы, так… — задумывался Игнат и каждый день ходил на Кикиморку почаевничать с Соколовым.
А Виталий Андреевич однажды посоветовал Ганцыреву:
— Надо бы подумать о том, чтобы Игнат не со стороны наблюдал за нашей работой, а жил бы вместе с нами. Как всякий человек практического склада ума, он судит о политике не по речам, а по делам.
После этого разговора Николай уговорил Игната перейти грузчиком на Шмелевский завод. Игнат предложение принял с хохотом:
— Хо-хо! Вот это по мне! Вот это по моему характеру, в масть. Давно горлышко у меня ссохлось, пора бы и размочить. А не боишься ты, директор, что убыток от меня громаднейший заводу произойдет?
Работал Игнат хорошо: ворочал огромные бочки, таскал через весь двор чувалы с зерном со склада в цех, не отказывался и от слесарной работы. А выпивал в обед три ковша пива и вечером после работы тоже.
На заводе дела шли плохо. Николай скоро стал замечать, что зерна расходуется гораздо больше, чем нужно для нормальной суточной работы завода.
С рабочими и работницами он сошелся быстро. И пожилые, и молодые скоро стали считать его своим парнем и были с ним откровенны. Он с утра до вечера был на заводе, в цехе, нередко помогал слесарям, бондарям, в часы привоза зерна организовывал выгрузку и сам, на пару с Игнатом, показывал настоящую работу. Особенно удивляло всех, что директор не выпивает и никакой работой не гнушается.
Главный пивовар из старых служащих завода, двадцать лет проработавший с хозяевами, присматривался к нему, лебезил, пытался пригласить к себе в гости. И часто Николай ловил на себе его внимательный острый взгляд из-под припухших век. Человек этот был неприятен Николаю, но дело он знал хорошо. Несколько раз он передавал поклон Тихону Меркурьевичу и приглашение заглянуть на завод. И Тихон Меркурьевич порывался проведать приятеля. Но Николай, обидев папашу, строго-настрого запретил ему появляться на заводе.
