После этой встречи Николай часто вместе с ординарцем ждал Наташу у подъезда театра. И если девушка выходила одна, он передавал Изумруда ординарцу, а сам отправлялся с ней бродить по городу, и возвращались они, как бывало прежде, по Луковицкой.
Были и разговоры о людях, и об искусстве, обо всем, что пережил и передумал Николай за время их разлуки. Были безлюдные улицы ночного города и долгое прощание у калитки.
Николай много работал по созданию агитпропотряда дивизии. Появились в этом отряде и артисты-профессионалы, свои танцоры, музыканты, складывался неплохой хор, были и художники-вывесочники, а настоящего художника с воображением и выдумкой не было.
Как-то он привел Наташу в дивизионный клуб, попросил подсказать, помочь. Обещал зайти за ней через час, чтобы проводить домой. Но пришлось на несколько часов уехать за реку на тактические учения. Он вернулся вечером и как же был удивлен и обрадован, когда увидел Наташу, с увлечением расписывающую декорации к концерту.
С вечера пошли тяжелые медленные горы туч. К ночи на город и станцию навалилась огромная душная тьма. Она грозно ворчала.
В эту ночь дивизия грузилась в эшелоны, отправляясь на Южный фронт.
Два эшелона уже в пути. Третьему, в середине которого четыре классных вагона занимал подив со всем своим хозяйством, дано отправление.
Николай вскочил на площадку вагона уже на ходу и, вдруг почувствовав слабость, раскашлялся, прислонился лбом к прохладному стеклу.
Во рту и на зубах стало солоно. Он сплюнул. При слабом свете перронных огней увидел — кровь. Но это не испугало его. Он весь был полон ощущения жизни, перед отправкой эшелона он часто выступал на митингах и безмерно радовался, когда видел, как слово простой правды, большевистской правды высекает искры в глазах уставших людей, поднимает души их на крутой гребень восторга и мужества.
А ребята наши. Какие же это необыкновенные люди, мастера! Ухватка у них в работе для революции, огонь чудесный в душе! Агафангел-то, дружок мой! Две недели с ребятами своими из мастерских не выходил, себя забыли, и спали по очереди вполглаза, а одолели все трудности — одели паровоз и четыре платформы в броню. Одели… Вот он, наш бронепоезд, сзади дымит, пофыркивает. И Агафангел там. Рука у него ниже локтя ухватом срослась, и списан он врачами из армии вчистую. Но не остался дома, уговорил, уломал комдива. Теперь он за главного технаря в бронепоезде.
Игнат тоже здесь.
С ним была история. Под арест попал. Председатель чека его в тюрьму отправил. В селе Ржаной Полом искали у кулаков спрятанный хлеб. Старик один, Ковальногов, сам указал тайник и даже вместе с сыном помогал грузить мешки на подводы. Уже выходил отряд за околицу деревни. Но Игнат о чем-то задумался и, наконец, попросил командира отпустить его на полчасика. «Чую я, товарищ командир, что этот гад обвел нас. Как ребят малых обошел. Сердцем слышу. Нюх у меня на гадов к тому же».
Когда Игнат нашел под собачьей конурой лаз во второй тайник, трое мужиков пошли на него с вилами. Игнат стрелять не стал, а вывернул из обшивки слегу, вышиб из рук мужиков вилы и, разъяренный, одному проломил голову, а двоих, схватив за шею, долго стукал лбами друг о друга, не замечая, что оба уже обвисли в его руках, потеряв сознание.
Игнату грозил трибунал, как бойцу, «опозорившему органы чека и своими действиями нанесшему моральный урон святой революционной идее. Его поступок дал пищу для злобной вражеской агитации». Так было сказано в бумаге, которую председатель чека дал прочесть Николаю.
И не удалось бы комиссару выручить его, если бы не догадался он рассказать председателю о своих юношеских встречах с Игнатом. Николай вспомнил и разговор о нем со Щепиным… И вот Игнат здесь, вместе с Агафангелом Шалгиным в бронепоезде…
Николай открыл дверь вагона и, держась за поручни, подставил лицо и грудь темному ветру. Вздрагивала, позванивая металлом, площадка вагона, качались над эшелоном черные пузатые тучи. Внутри их что-то перекатывалось, рычало. Поезд шел навстречу грозе и вез парней вятских навстречу другому грому, другой смертельной и кровавой грозе.
Постояв на ветру, Николай прошел через вагон, не останавливаясь, не отвечая на восклицания товарищей. Он, словно спохватившись, вдруг заторопился к себе, в свой комиссарский закуток.
Открыв дверь в тамбур вагона, он увидел в полутьме большие тревожные глаза. Наташа бросилась к нему, прижалась головой к шинели, схватилась тонкими пальцами за ремень портупеи:
— Наконец, ты! Мне беспокойно и что-то очень тревожно без тебя, Коля!
Николай гладил разметавшиеся Наташины волосы и про себя улыбался.
«А все-таки неплохо, что во мне еще жив тот луковицкий парень Колька Ганцырев, Колька Черный. Если бы не он… Пусть живет Колька Черный, иногда он мне здорово помогает».
