Ксения огляделась. Вот кто-то остановился рядом с полуторкой. Какой-то шустрый малый уже взобрался в кузов. Ещё двое подвели к заднему откинутому борту, человека, перепоясанного портупеей, – раненого офицера. Правая рука его заканчивалась окровавленной, замотанной грязными тряпками культей. Бойцы помогали ему взобраться в кузов, а плосколицый их водитель суетился неподалеку, покрикивал, пытаясь препятствовать им. Но вот уж бойцы в кузове укладывают раненого командира на дощатый пол. Ксения на миг увидела его искаженное болью лицо. Нет, он ранен не только в руку. Гимнастерка спереди перепачкана кровью и кое-как перетянута невообразимо грязными бинтами. Тело офицера сотрясал озноб. Ксения кинулась к кабине. Там, под сиденьем, она видела старенькое байковое детское одеяло. Вот оно, всё в масляных пятнах, воняет керосином, но ничего – сойдет! Эх, что же это Гусельников так орет? Выстрел хлопнул внезапно. Кто-то отчаянно завопил. Ксения подскочила, больно ударилась головой о стойку кабины, выскочила наружу. Снова хлопок. Кто-то толкнул её в сторону, и она снова ударилась обо что-то твердое. На этот раз плечом о грязный борт кузова. Возле откинутого заднего борта толпился народ: политрук и лейтенант, солдаты, плосколицый водитель и тот человек с покрытым кровавыми струпьями лицом. Тот самый, что показывал лейтенанту листовку. Соленов командовал:
– Веди его к обочине! Освободить кузов!
Кого-то тащили к обочине упирающегося, истошно вопящего. Соленов зачем-то держал в руках винтовку, Гусельников сжимал дымящийся пистолет. Ксения услышала металлический лязг. Отступающие бойцы брели мимо. Они не разговаривали друг с другом и словно не замечали дел, творящихся на обочине. Ни один не остановился, ни один даже не глянул в ту сторону, где в ряд стояла расстрельная команда – трое бойцов из взвода Пеструхина с винтовками наизготовку. Среди них – фабричный мальчишка лет семнадцати, тот, что просил у Ксении закурить. Как, бишь, его? Ванечка? Васенька? Он ли это целится в уставшего бояться человека?
– Не надо на это смотреть, – проговорил знакомый голос. – Полезай в кабину, Ксеня!
Она обернулась. Так и есть. Старшина Пеструхин крепко ухватил её за локоть и повлек в кабину.
– Что происходит? Я нашла одеяло. Надо накрыть раненого! – упиралась Ксения.
Пеструхин легко приподнял её. Потеряв опору под ногами, Ксения совсем растерялась и выронила одеяло. Ещё миг – и она сидит одна в тесной кабине. За открытым окошком видны широкая спина Пеструхина и бредущие по дороге призраки с пугающе равнодушными лицами.
– Дяденька! – Ксения попыталась открыть дверь полуторки, но та не поддалась, словно была заперта снаружи.
– Дядя Федя! – взмолилась Ксения. – Выпусти меня!
Грянул залп. Ксения дрогнула. Сквозь пелену слез она смотрела, как Пеструхин закуривает, как оборачивается к ней, предлагая тлеющую папироску. И Ксения покорно приложила влажную гильзу к губам, затянулась, задохнулась, закашлялась, исторгая из себя сигаретный дым. Спасительные слезы обильно потекли по её щекам.
– Последнюю тебе отдал, – улыбнулся Пеструхин. – Порчу молодежь. Учу дурному. Так по такой-то жизни ты всё равно закуришь.
Мимо них торжественным маршем прошагал Гусельников. Пистолет он перед собой не выставлял, а держал у груди, прижимая рукоятью к ремню портупеи. Его выпуклые глаза шарили по нестройной толпе отступающих. Время от времени он вскидывал руку с пистолетом вверх и выстреливал в воздух. Ксения слышала его звонкий, похожий на собачий брех голос:
– Где ваши командиры? Где офицеры?
Никто не отвечал ему. Люди на дороге растерянно посматривали на политрука, равнодушно сторонились. Наконец, когда в обойме у Гусельникова кончились патроны и пистолет дал осечку, он вырвал из шаткой колонны подходящую жертву – легко раненного мужичка-ополченца в покрытом копотью ватнике, перетянутом солдатским ремнем. Из-под немыслимого картуза испуганно и подслеповато таращились гноящиеся глазенки. Видимо, за то и выбрал его Гусельников, потому и выделил из толпы равнодушных призраков. Мужик мог ещё бояться. Боялся поскользнуться в жидкой грязи, боялся вытаращенных глаз и лая политрука, боялся ляпнуть лишнего. Едва отросшая бороденка его тряслась, зубы отбивали частую дробь.
– Кто такой? Какой части? Фамилия? – прогавкал Гусельников.
– Ополченец. Четвертый запасный полк или шестой, дополнительный полк шестой дивизии, саперный взвод. Отступаем от Дорогобужа.
– Так четвертый или шестой полк? – Ксения заметила, как побелели костяшки на кулаке политрука, сжимавшей пистолет. Нет, он не успел заменить обойму. Это Ксения знала твердо.
– Я гражданский человек, рабочий, – бормотал мужичонка. – Нас отправляли строить укрепления, а уж под Смоленском раздали винтовки. Я заводской с Дзержинского района, слесарь.
– Член партии?
– Сочувствующий.
– Почему бежите?
Взор мужичка помутнел, нижняя губа затряслась, выпуская изо рта слюну.
– Да он не контужен ли? – едва слышно прошептал Пеструхин.
Дверца полуторки поддалась не сразу. Широкая спина Пеструхина мешала выбраться из кабины.
