– Es ist Zeit, damit aufhören! Zibelman shot![20] – произнес хриплый голос.
Перестрелка возобновилась. Одиночные выстрелы всё чаще перемежались короткими очередями.
Пальба оглушала. Ксения очутилась в плотном коконе, сплетенном из свиста, грохота и металлического звона. Ей чудилось, будто монстр из иного мира, ощетинившийся тысячами щупалец, отплясывает феерический танец, ломая сочленения и разбрасывая в стороны сегменты своего тела. Пеструхин орал, широко разевая черный рот. Она с трудом разбирала слова:
– Беги… стреляют не по нам… там Гусек… на той стороне дороги…
– Я не побегу, – буркнула Ксения.
Когда стрельба прекратилась, замолчал и Пеструхин. Он успел перезарядить винтовку и теперь, похоже, намеревался произвести новый выстрел, когда на край дорожного полотна вышел немец с автоматом на груди. В длинной шинели и низко надвинутой поверх вязаного шлема каске, в сапогах с высокими, плотно прилегающими к ноге голенищами и толстых нитяных перчатках, он зачем-то вглядывался в чахлую березовую рощу у них за спинами. Ксения краем глаза заметила, как Пеструхин вжался в снег, спрятал лицо, замер. Она последовала примеру старшины, и длинная автоматная очередь, прогремев у неё над головой, укоротила припорошенные снежком кусты ивняка. Какое-то время Ксении казалось, что она оглохла и ослепла. Ледяная рука лезла ей за ворот и таяла там, а сверху навалилась каменная тяжесть.
– Станешь стрелять – не расходуй всю обойму, оставь один патрон для себя, – прохрипел Пеструхин. – Не сдавайся. Лучше сразу, хоть и грешно это…
Потом были громкие хлопки, перемежаемые металлическим лязгом. Старшина успел совершил пять выстрелов, прежде чем замертво повалился в снег. Ксения подняла голову и уставилась на подбитые гвоздями подошвы солдатских сапог. Пеструхин лежал чуть выше на дорожной насыпи, как бы закрывая её своим мертвым телом. Борьбе с паникой Ксения отдала последние силы.
Паника! Она подобна тифозному ознобу, горячечному бреду, страшному сну во время тяжелой болезни, когда сердце мучительно колотится в висках, не позволяя совершать обдуманные действия. Пистолет дергался и прыгал в её руках. Сама не помня как, но она обнаружила себя лежащей в тающем снегу посреди дороги. Враги в длиннополых серых шинелях копошились перед ней, пытаясь укрыться за мотоциклом с коляской. Их было двое. Живых. Третий лежал прямо перед Ксенией рядом с мертвым Соленовым. Другие, прятавшиеся за мотоциклом, были живы, но почему-то не двигались. Ксения ясно видела их округлые, похожие на шляпки поганок, головы. Наступила странная тишина, казавшаяся особенно глубокой после оглушительной трескотни перестрелки. «Оставь последний патрон для себя», – так сказал старшина. Это значит застрелиться? Так вот просто? Ксения как зачарованная смотрела на пистолет. Увесистая железная штука. Она глянула в око смерти. Сейчас оттуда вылетит огненный вихрь, вопьется в её тело – и тогда… Неужели она умрет? Ксения нажала на курок. Раздался громкий щелчок. Затем второй, третий, четвертый.
– Тима, – едва слышно прошептала она. – Похоже, я не справилась, Тима.
Немец смотрел на неё насмешливо.
– Sie können nicht, Idiotchen. Und warum? Zeb![21]
Ксения подняла глаза. Круглоголовый возвышался прямо перед ней. Затвор фотоаппарата щелкнул ещё раз. Немец присел. Он хотел сделать снимок крупным планом. Автомат болтался на его груди. Второй враг стоял чуть поодаль с оружием наизготовку.
– Mach dir keine Sorgen, Johann, alles andere ist tot, – сказал фашист с фотоаппаратом. – Und das Mädchen blieb keine Patronen. Nein, so was! Dreckig, stank, aber immer noch niedlich! Ah, russische Frauen![22]
– В лесу кто-то ест, – русская речь Иоганна оказалась забавно корявой. – Там прячется ведмед, Хенрик! Бродя, ходя. Эй, выходя! Wir müssen Zibelmanu helfen! Er blutet. Ein russisches Mädchen soll warten. Wo es dazu kommen wird?[23]
Немец по имени Иоганн целился небрежно. Одиночный выстрел из автомата сшиб заиндевевшую ветку. Чахлая поросль на болоте ответила метким попаданием. Пуля ударила в грудь Иоганна, выбив из неё фонтан алых брызг.
