— Неожиданно, это когда понос или когда недоношенных рожают, — отмахнулся Егорыч, — а остальное — банальная се-ля-ва. Возьми-возьми ключи, не понадобятся, не откроешь, будешь уезжать, оставишь соседям из седьмой. Там приличные люди, я им всегда оставляю. Мало ли что…
Павел ещё некоторое время смотрел на ключи, как на амулет или артефакт, способный прояснить что-нибудь о будущем. Смотрел с недоверием и даже опасением. Наученный горьким опытом он боялся излишнего чужого доверия, потому как сам доверялся людям целиком, и они после этого в трех случаях из трех его разочаровывали. Но тут, на севере, похоже, доверять было принято без оглядки.
— Бери, это ни к чему не обязывает. Фикус, разве что, поливать, — кивнул он в угол, где из пластикового ведра тянулся к потолку тщедушный фикус.
И Словцов взял, предварительно покрутив брелок в руке, будто именно это движение помогало принять решение.
— Не знаю зачем, — признался он, — но раз ты настаиваешь…
— Ну и как тебе наш город? — переключился на другую тему Василий Егорович.
— Очень даже… Такими темпами у нас появится вторая северная столица. Но больше всего меня поразили женщины за рулями джипов. От девочек до тёток с сигарами во рту. Но почему на джипах?
— Тут два варианта: первый — забрала то, что есть мужа, второй — вожу, как умею, но я на танке, пусть меня боятся.
— Проза жизни, — констатировал Словцов.
— Ты стихи-то пишешь?
— Как все окружающие легко задают этот вопрос! Как будто написать несколько строф это как партия в настольный теннис. Хочу — играю, хочу — нет. Ты в теннис-то играешь? Нет, только в пинг-понг. Ты стихи-то пишешь? Честно? Почти нет. Так. Типа упражнений, чтоб не забыть, как это делается. Намедни меня местные писатели вывезли на берег Иртыша и, по правде говоря, я обалдел. Такая ширь. Лёд кое-где ослаб… А тут ещё в весеннем ветре запах свежевыпеченного хлеба… Мне вдруг показалось, что я тут всю жизнь прожил. А вечером просто сел и записал, не напрягаясь:
— Душевно, — оценил Егорыч.
— Но, честно говоря, наступило какое-то странное время. Стихи никому не нужны, кроме девчушек, которые ожидают встретить принцев. Уроки литературы в школе превратились в математику, где каждая строфа проверена алгеброй. Знаешь, я посещал уроки в разных школах, и в каждой следующей я знал, что скажет о том или ином стихотворении учительница. Как по кальке! Главное — они знают, как и почему писал Пушкин! Я всю жизнь пытался понять и не смог, а они знают! Это в учебниках написано. Вплоть до того, какие движения души и мысли при этом происходили! Кстати, я сам преподавал литературоведческий анализ текста. Я тоже приложил к этому руку…
— Успокойся, Павел. Всё не так просто. Стихи? А почему вообще перестали читать, если еще десять лет назад охотились за книгами? Почему полки книжных магазинов заполнило чтиво, а не литература, которой так жаждал народ? Демократия? Законы рынка? Дерьмо! Пятнадцать лет назад тираж журнала «Наука и жизнь» превышал три миллиона! В нагрузку к нему по подписке навешивали журнал «Коммунист» или «Правду»! А сейчас он едва держится на уровне тридцати тысяч. Я полагаю, это тоже один из признаков Конца Света. Помнишь, наш разговор в гостинице «Кристалл»?
— Как не помнить. Я, кстати, хотел тебя спросить, что за англичанин тогда сидел с вами? Весь такой расфуфыренный, вальяжный…
— Истмен, Джордж Истмен, — не дал договорить Павлу Егорыч, — чистокровный денди, кичливый и заносчивый, якобы представляет здесь интересы «БиПи», имея под задом мощный пакет акций. Они с канадцами типа дружат, а, по большому счету, ревностно подсиживают друг друга. А этот лорд в первом колене пытается всеми правдами и неправдами через подставных лиц завладеть перспективными нефтяными территориями. Типа — вкладывает в геологию. Озабочен грядущим энергетическим кризисом. Нам-то что. Они когда увидели, на каком оборудовании мы до сих пор работаем, у них был шок.
— Ты знаешь, мне тогда показалось, что он вполне понимает русский язык, — задумчиво предположил Павел.
