«И вот за копейки, за молодую дурь я оказался отцом неизвестно кого, – думал Николай Петрович. – Впрочем, многие становятся отцами по молодой дури. Но они хоть спят с этими девушками. Хоть разочек.
И вообще, что такое быть отцом ребенка? Как бы понятно. Сделал ребенка – отец. Но именно „как бы“. А в таких случаях? Бориса Беккера развели на алименты, все помнят. Хорошо. Но он, несмотря на
Это его слегка успокоило.
«Да, – подумал он. – А сколько ей лет?»
Вспомнил ее и понял, что она старше его лет на десять.
Ему стало досадно.
Да, ему стало досадно, что эта красивая женщина, которую угораздило стать матерью его ребенка… или лучше так: отцом ребенка которой угораздило стать Николая Петровича… – он искал в уме наиболее уютную формулировку, – итак, досадно было, что она старше его лет на десять. А может, и на пятнадцать. Он вспомнил ее руки, пальцы – да, разумеется, ей хорошо за сорок.
Даже чуточку жаль, что так вышло.
Но при этом стало спокойно.
Роман не получится. Роман между тридцатилетним мужчиной и женщиной сорока пяти лет – это несерьезно. Или уж очень мимолетно и цинично. Но какой уж тут цинизм, когда у них общий ребенок! Или наоборот – очень жертвенно и самоотверженно. Но этого тоже никому не надо. Ни ему, ни ей.
Ему казалось, что он понимает ее. Наверное, женщина до умопомрачения хочет увидеть генетического отца. Должна хотеть. Потому что у нее в сознании, там, где должен быть образ отца ее ребенка, – пустое место. Потому что даже если она родит от незнакомого студента из общаги, да хоть от прохожего на лавочке – всё равно образ есть. Она его видела, обнимала-целовала, чувствовала. Он настоящий, реальный. А тут номер на пробирке.
«Ну, хорошо, – подумал Николай Петрович. – Ну вот, увидела. Ну, всё?»
И сам себе ответил: «Всё!»
Всё, всё, всё…
Поэтому он допил воду, потыкал соломинкой в лимон, шумно втянул в себя кислый сок со дна стакана – ужасно неприлично! – и встал из-за стола.
Зазвонил мобильник. Рабочий; у него было два мобильника.
Номер был незнакомый.
– Кошкин, – сказал он.
– Здравствуйте, Николай Петрович, – услышал он совсем юный голос. – Это дочь Екатерины Дмитриевны.
– Простите, напомните мне… – сказал он. – Чья дочь?
– Да вы с ней только что говорили! – засмеялась трубка. – У вас есть минута?
– Нет! – сказал Николай Петрович и быстро пошел к двери.
В дверь вошла девушка лет двадцати. Она прижимала к уху мобильник.
– Да вот же я! – услышал Николай Петрович одновременно и в трубке, и в полумраке ресторана.
– Вы следили за нами? – сухо спросил он.
– Здравствуйте, меня Люба зовут, – сказала она, протягивая руку. – За мамой нужен глаз да глаз. Присядем? – и она помахала рукой, подзывая официанта.
– Мне некогда, – сказал Николай Петрович. – Хотя, впрочем, ладно.
Он посмотрел на часы и поймал себя на стыдной мысли. Ему хотелось, чтоб эта Люба увидела, какой у него роскошный золотой хронограф.
Она смотрела в меню, а он – на нее. Во все глаза.
– Что вы меня так рассматриваете? – засмеялась она.
Николай Петрович смутился.
– Господи! – сказала Люба. – Вы что себе навыдумывали? Вы считать умеете? Когда я родилась, вам было одиннадцать лет самое большее.
Николай Петрович постарался равнодушно пожать плечами.
– Я возьму чай, – сказала она и захлопнула меню. –
– Кстати, – спросил Николай Петрович, – а чем ваша мама занимается?
– Ну… – Люба наморщила лоб. – Много читает. По-английски в том числе. Она закончила филфак. Ходит в театр. На выставки. Сама готовит разные вкусные вещи. Воспитывает своих детей, вот! Это главное!
Люба пожала плечами.
– Простите, а она замужем?
