Видения Коди полностью

В Африке, устремив глаз на прямую (они пытаются напугать нас, индейцы пытаются нас напугать, я люблю индейское, я сам индеец, в моей матери течет кровь ирокезов, а я не породил ни чероки, ни сиу – ни омаху низенького, печального, звонковласого и приземистого в дождливых пылях Небраски, Шелтона, Небраска, где железная дорога съедает водокачку, когда плещет, биясь, мимо на или прочь от Шикаго. Но, э, чтоб не зависать, чувак, теперь тебе надо послушать сейчас меня, дать мне рассказать всю историю – вишь? – пральна – той Омахи, что я вообще, или Уух! – поинтереснейшие сказки про эт – и потом еще там был Квакиутль (поучи их, как правильно писать! кодутль спасет этот мир! кодутль спасет этот мир!).

У этого моего кинотеатра во сне есть в себе золотой свет, хотя он глубокого бурого оттенка, или туманно серый к тому ж внутри, с тысячами, не сотнями, но все стиснуты вместе, детишки внутри, что врубаются в идеальное ковбойское кино второго сорта, которое показывают не в «техниколоре», а в грезливом золоте (по случаю некоторые Утра тех Воскресений, что я определенно потратил на езду в товарных вагонах призрачной канадской железной дорожки чух-чух, коя, тем не менее, в одном сне вдруг стала до того обширной, что повезла меня на огромные неимоверные расстоянья, в Сибирь, к примеру, где серым месяцем я греб по Оби, да, той самой само́й Оби, в каноэ, либо лодочке, с матерью моей, все глубже и глубже в грохочущие барабаны Северного Полюса за жопою Сибири и Соляных Копей); но греза золотая от серебряной шпалеры дымки; через дорогу (я не шучу) там куча угля с голубыми алмазами в его пыли, но заметно это лишь ночью: Послушай, если мы все намерены всерьез – но ныне я уж растерял всю свою серьезность, либо ту конкретную, что явилась там, с того раза, когда ты сказал, бу, к тому ж, или говорил ли ты «бу» вообще? если вообще, так или иначе – но хватит орать мое имя по воздуху! Свора потеющих жуликов! О грехи Америки! О паршивая сделка! О Депрессии! О распутные – О мягкие поля Вёрджинии, когда пересекают реку майской ночью, вести о разъездах впереди, знаки того, что какой-то фермерский амбар вскоре завоюет себе такое имя, что сравнится с ушшасным именем Ватерлоо! О не рыдайте, Чеховы! О мальчик с росистым мушкетом, в дверях, или у полога палатки, или под деревом у висящего трупа – О солдат-горнист, солдатский паренек, МАЛЬЧИК-СОЛДАТ печали – (и у зданья суда Грант выпускает пук, что слышен среди построек, средь укреплений). О редуты! О рибопы! О могучее имя Э. П. Хилла! Ох оксфордские ученые – О сранители Парижа! и слиятели поголовья!! О смурители! – Э. П. Хилл, расскажу тебе побольше про – Э. П. Хилл как только начинаются Ю. П. Новости и результаты Одиннадцатого Заезда в Арлингтонском Парке с фондом в пять тысяч миллионов долларов, Блум дает мылу таять у себя в заднем кармане, до того он горяч. Когда я был спортивным репортером (в «Квакиутль Хералд» в Уиннепанке,) в «Солнце Лоуэллтауна», в мускусных тех краях, франкоканадцы кашевалят из Канадо навестить родню и на несколько дней тут на Муди-стрит сплошь хохот и царапанье – радостные ясные крики в – чем? Рое Элдридже? – Рой Элдридж играл с оркестром, когда я продавал в театре конфеты – или это – было – играл – и ты знаешь, насколько издавна это тянется?»

«Нет, насколько издавна эта шумиха тянется?»

«Так же издавна, как давний конь, никогда не давай тому коню тебя поймать, у него саван на том всаднике».

«О, вот теперь ты лишь пытаешься меня напугать, дорогой мой дурачок – саваны? всадник? мы разве мягко не пнули его с нашего плато с Филлипом?»

«О нет; Рендровар, они засунули его блескучее тело в лед; семь мужчин в масках и ящик, в котором часы тикают своему краснодеревному эхо, не ослабленное человечьими руками, бодрствует, живое, достоинством собственных движителей – ах, быть машиной – оно выиграло способность жить и тикать само собою, покуда пружина не скончается, и уж до Шелли не короток ли срок[42], с этим чертовым поколеньем, что ничего не делает, а лишь ждет весны, лета и осени, чтоб наступили».

«О Модлер! Он наклонялся и подбирался, балкон – скажи-к, зачем я сказал „балкон“? Передай мне тот чертов платок окровавленный, наверно, я ушел уж встречаться с (в Уошингтоне, О. К., юные хипстеры, что поздно ночью заправляют Белой башней и раздают за так еду своим подземным спятившим цыпочкам, вообще без понятия о достоинстве, кое мы вроде как должны применять при созерцанье Абрахаама Линколна или даже просто Эйбрэхэма) отправился на встречу с Не-ци-эй, ной-цы, на-ци-угрозой сам по себе, в повсюдности, куда б ни шел я, жигольский боп к моим отороченным мехом сапогам, на коем ношу я жемчужное ожерелье, как Билли Холидей и ее песик (Никто Не Врубается В Моего Песика Так, Как Я Сам Врубаюсь В Своего Песика) (Этот кинотеатр —) Гря: „Этот кинотеатр“ очевидно лагерь, нет?»

Наутро лагерные девчонки ели пепел минувшей ночи с беконом своим на завтрак.