КОДИ. Мы, и вот так мы припылали в ярь Хилсона, по всем флангам окруженные шепелявыми подвязками, а Мавр нас подталкивает к величественному горносклону, на котором еще покуда насыщаются отметины стенодела, и чу, со все-златых храмов на горке за пустыней, мы поспешили поторопить орду в ее осд —, осадки, осададки, осадочную яму и укрывище вечности; но провиденье навестило величественную мертвокость, в его стилях родовспоможенную, всухую, составленную из качестводарений и санкций, искупленную не кем иным, а царем Штатов, массивным арби—, арбореальным нарядчиком времени; законченный и самый завершенный негодяй всех времен, он зрыг, он изрыгал на меня со всех позиций ужасный желатин обжорродраггонского сока, зеленого, аки в траченой траве (Спенсер), но ты скирдуешь?
ДЖЕК. Да; будь добр, продолжай повествованье
КОДИ. Ну, там была полная машина, ей богу; сперва Глухонемой, бедный Тони, мы так его никогда, правда же, больше и не увидели, нет, он плавает там, выпотрошенный, во Вратах Злата
ДЖЕК. Каким он был на Таймз-сквер?
КОДИ. Как тебе известно, на жизнь он зарабатывал драйкой мужских ботинок золотой тряпкой; на жизнь он зарабатывал тем, что ошпаривал себе колени до болячек жестко, у него им туго приходилось; он делал подкладки на мостовой для своих костей; он был бит; ему было некуда идти, кроме бедного битого дома в трущобах, где вечно болела его мать, и была чокнутой, и валялась в темной ночи, а делать было больше нечего, только глядеть на луну на потолке, которая как Из Глубин Взывал Я К Тебе О Господь! Тем самым Тони в невинности своей, однажды воспринимаючи, в сумбуре библиотечных томов в библий-ё-отике, с радио-аторами, чтобы в том месте тепло было, радио-ай-торы, пришел повидать своего собственного м—, звать, Николас Бретон, на страницах старой какашной английской поэтической книжки, брошюрки повозок: каждая с колесами: будь глаза у меня, у лесов были б глаза; или какая-то подобная поетрия; Я думаю, там было, имей я глаза, или глаза, что заставили б меня видеть, или онемей я когда-нибудь, или будь я послан воспевать ее рубиновые уста, или хоть разорвись меж тем и сем, девицей, пенсом, тугим корсетом, напевностью в лентах ее, драным язычком башмака, разрезанным веером, и попкой в придачу, той, что неплохо скроена и примерена в бальзаковских свитках и кружевах, но вверх, вверх, оп – Врубись, как этот Джо Холлидей дует этот маленький свой та туп ти туп туп, чувак, вот он в натуре мил и четок, и прекрасен, О мир! Что ты отныне? Когдамух в твоих мехомеблях? и торфях? и следях? и манях? маньях? маньяках? болваньях? Прекрасная танцорка, не покидай же мя; прекрасный тон не обесшипляй мя, не кастрируй мя своею милотой; будь у мя такая столь милая душа, я б тоже дал бы клятву в жатве; О Майские Жатвы, О Времена —
ДЖЕК. Николас Бретон – короткий стих – не слишком хорошо известен – такова повесть моя и распеванье, слышу вот тебя, я посвящаю вам, тебе, пой же хорошо – Но в своих глазах ЭЭФ он ничего не сознавал, кроме того, что Николас Бретон тоже был глухонем, из-за выраженных значений в языке, и тем самым, соседский родственник Коуэнов на Блэнкумах, в старом Дервишуре. Тминутка?
КОДИ. Хорошо сказал, парень – фигуратиф, преданнец, голуб
ДЖЕК. Очален, ошпачен, осиротел, обезрожен, оящурен и прищучен
КОДИ. Подтекает, слюняв, кровав, пухл, ранен
ДЖЕК. Вынужден выкручивать значенье, вынужден скитаться в пустоте
Вынужден манеры петь метражням этой
КОДИ. Ты в смысле, это западня ночи, лунопила?
ДЖЕК. Лунопила пришла, дождливая ночь млеко, море красных глаз,
КОДИ. Решить никак невмочь? Костей недостает? Камень подберет? Иль палкой по свойму?
ДЖЕК. Растяжка одному, горлицу не пойму, один вообще стону, и поза одному.
КОДИ. Будь тот нонсенс, как был нонсенс; иль нонсенс трапеция
ДЖЕК. Ни ямы нет под ней; а шарик по-над пустотой плывет.
КОДИ. Ван Дорен, отлично; Нью-Йоркер, сверхпюре; Уолт Уинчелл, бардстарт
ДЖЕК. Изложи мне ноне Ноны; кинь Летучую Лепешку;
