«А я еще не вешу пуда, я – фунтик», – подумал я, а может быть, и сказал громко…
Тут я услышал, что что-то стало тереться о дощатую призму, раскачивая ее и сотрясая.
– Эй, – заорал я во всю глотку, мой голос прорезался.
– Ты где, скотина? – отозвался дед откуда-то издалека. Из няниного огорода, что ли?
– Ахтунг! – скомандовала золотая девочка. – Внимание! Ап!..
Я никак не мог отпустить доску. Пальцы снова одеревенели.
– Ну, что ты не прыгаешь? Ты трус, да? Куража нет? Прыгай и все!.. Волик стоит и ждет тебя, я жду, а ты не можешь пальцы разогнуть, да?
– Не могу-у, – проблеял я. – Они как крюки в доску впились, и никак…
– Ну и что будет?
– Не знаю…
– Вот что. Слушать можешь?
– Ага-а…
– Между седлом и твоими ногами расстояние чепуховое. Тьфу, а не расстояние. Я встану сейчас на седло и подниму руки, а ты, хочешь не хочешь, отцепляйся. Отцепишься?
– Ага-а-а…
– Ты другого слова не знаешь?
– Отцеплю-юсь… – прошептал я без особой уверенности.
Она, видно, встала на седло и вытянула вверх руки, потому что я почувствовал слабенькое прикосновение к моим пяткам, словно гусеница прошмыгнула и защекотала. Я дернул ногу – до сих пор не выношу щекотки…
– Ты что, ополоумел? – закричала она. – Тпру, Волик! Тпру, стой, милый! Ну вот, ейн клюгес пферд, гутес пферд, хороший конь, прямо прелесть какой! Эй, ты! – это было не по-немецки, значит, обращено ко мне. – Я встану на цыпочки, а ты опусти ноги и упрись мне в ладошки. Гут?
Через секунду она тихонько свистнула. Это, видимо, был сигнал. Я вытянул ноги вниз, и пальцы мои наткнулись на что-то мягкое и гладкое… Я долго потом ощущал это прикосновение…
– Теперь, – сказала девочка, переводя дыхание, – я чуть приподниму тебя, а ты не колыхайся…
– Не-не-е, – снова заблеял я.
– Молчать! – сказала она грозно. – Чуть-чуть, понял! А ты тяни вверх руки и отцепишься. Ясно?
Я почувствовал, что ее руки напряглись, почувствовал зыбкую опору, почувствовал, что мои пальцы оторвались от доски и перестали быть намертво сцепленными с нею. Я потерял бдительность и слегка откачнулся назад.
– Ты что, горбуном захотел стать! – завизжала она.
Я замер, ощущая, что скольжу вдоль нее, что ее руки обвивают меня, кольцом проходят по мне снизу вверх по ногам, по трусикам, задирая их до пупа, по маечке, задирая ее до горла, и вот они уже обнимают меня за шею, а пятки мои сползают все ниже и наконец касаются чего-то твердого и очень гладкого, конечно, это были ее золотые сапожки. Так я прошел сверху вниз, обнимаемый ее руками, проскользнул спиной по шелку ее платьица, нащупал пальцами ног что-то чужеродное. Это была уже настоящая опора, это было седло. Незыблемое твердое кожаное седло…
Воздушное путешествие, что я проделал, словно во сне от изнурения и страха, скорей всего окончилось. Ясность сознания исподволь вернулась ко мне, и я вдруг нежданно-негаданно заплакал, да еще как! Прижимаясь спиной к ней, к моей золотой девочке… И она не оттолкнула меня.
– Ну, вот, – раздался ее вполне серьезный голосок, она не смеялась надо мной, она мне сочувствовала. – А ты теперь всегда будешь стоять на моих сапогах?
Я скосил глаза вниз и увидел, что мои пропыленные, босые пятки прямо вросли в ее золотые сапожки.
– Спасибо, Волик, ты лучший конь на свете, и я тебя люблю! Данке-шен!
Волик издал негромкий довольный звук, вроде коротенького ржанья, и шумно, прерывисто вздохнул, словно ребенок во сне.
– Он ведь тоже волновался, – сказала девочка, отодвинула меня чуть в сторону, ведь я уже сидел в седле впереди нее, дотянулась до лошадиной морды и потрепала Волика кончиками пальцев по щеке. Волик оскалился, словно улыбнулся, и повернул назад морду. А девочка вынула что-то из кармана и, навалившись мне на спину, так что я почувствовал все ее тепло, а ее щека коснулась моего уха, дотянулась до лошадиных губ. Волик тряхнул гривой и захрустел.
– Что ты ему дала? – спросил я. По-моему, это были мои первые слова, которые я, уже спасенный, смог произнести.
– Морковку. Он сказал няне, что это для него самый мед.
– Он сказал?
– Он, глупый ты мальчик, конечно, он.
– У тебя есть няня? – Мне что-то стало обидно, и я перевел разговор.
– Есть.
– И у меня есть. А как тебя зовут?
– У меня много имен. Дома – Елочка, во дворе – Ела. На работе – Иоланта.
– Ух ты! На какой работе?
– В цирке. Я – Труцци.
– Ну да! И что ты делаешь?
– Мы работаем с Воликом. Вольтиж.
– Это что?
– Ну, всякие номера. В седле. На рыси. На ходу.
Она вскочила на ноги в седле, натянула повод над моей головой, подняла стек. Волик послушно вздрогнул и пустился небыстрой рысью, выбрасывая передние ноги. А она – я этого не видел, потому что не решался обернуться назад, но чувствовал, – она стала позади меня на руки и перекувырнулась вперед, так что я оказался у нее между коленками. И дух захватило у меня от восторга и какой-то телесной радости.
– А тебя как зовут? – спросила она, не отстраняясь от моей спины.
– Сима.
– Это женское имя, у нас костюмерша Сима.
