Изображая мхатовских мастеров, он изгибался в талии, шаркал ножкой, говорил медовым голосом, все это проделывал очень смешно, не обращая внимания, что на него смотрят стоящие поблизости и хохочут так же, как и я. А я так просто заходился от смеха. Это было как раз то самое, что я любил, да и теперь люблю больше всего на свете – такую роскошную импровизацию! Мы допили пиво и двинулись дальше, к Сретенским воротам, чтобы потом, пройдя по Лубянке, войти в метро «Дзержинская» и ехать к нам. Но тут, как раз за углом какого-то переулка, появилась новая «забегаловка» – дощатое строение, по периметру стен которого изнутри шла полочка из кружек, полных и пустых. Мы взяли по кружечке и только устроились, стоя друг против друга, подняли их к губам, как вдруг некто, тоже стоявший с кружкой в руке и, как я заметил, не спускавший с Некрасова глаз, тронул меня за плечо.
– Отойдем, кореш, – сказал он тихо и отвел меня на несколько шагов в сторону. – Это писатель с тобой?
Я кивнул.
– Который в окопах Сталинграда?
Я снова кивнул. И спросил:
– А откуда вы его знаете?
– В газете снимок видел. Я его по усам узнал.
– По усам только товарища Сталина узнают, – сказал Некрасов, подходя к нам. – Не помешаю?
– Вот товарищ узнал вас по газете, – сказал я.
– Где воевал? – деловито спросил Некрасов.
– Третий Украинский, – ответил незнакомец. – Очень рад, что тебя увидел. Ну, я пошел… – заторопился он. – Желаю успехов… Слушай, а капитан этот… как его?
– Керженцев?
– Это ты?
– Более или менее.
– Я так и подумал. Жалко, что не вместе воевали.
– Но ты же на Третьем Украинском.
– Вот я и говорю – жалко. Ну, здравия желаю…
– Э-э-э! – воскликнул Некрасов. – Куда? А свои сто грамм? Пойди возьми, – и он протянул мне десятку.
Он впервые обратился ко мне на «ты».
– У меня есть.
– Делайте, что говорят, – сказал он непререкаемо.
– Так точно! – сказал я, подхватывая игру…
Когда я принес от стойки три граненых стакана, обхватив их двумя ладонями, и поставил на мокрую от пивной пены полку, они о чем-то увлеченно говорили.
– И у меня локтевой сустав разбит, – сказал новый знакомый. – Видишь, не разгибается. Кон-трак-тура. Мне было приказано разрабатывать, а я думаю: хрен с ней… – И он махнул сгибающейся левой рукой. – На мой век хватит. У меня же пулевое сквозное, в левом дырка.
– И зря… Я разрабатывал, – сказал Некрасов. – Мне велели делать мелкие-мелкие движения пальцами все время, пока не сплю, делать мелкие движения… Вот я и стал писать, в госпитале, лежа, карандашом. Ну, давайте со знакомством. Ты кто? Майор?
– Капитан.
– И я капитан. Будь здоров, капитан. Я очень рад, что мы повстречались.
– Вы уж простите, что я в вашу компанию…
– Не свисти, капитан. Ну, давайте!
Мы, запрокинув головы, выпили до дна. Потом он попрощался и ушел.
– Бывает же такое? – сказал Некрасов, он был явно доволен. – Слушайте, Сима, пошли еще в какую-нибудь тошниловку – вдруг еще кого-нибудь встретим…
Хотите верьте, хотите нет, но все было так.
– Знаете, эта сцена как из пьесы Арбузова, – сказал я.
– Это жизнь, молодой человек, словно сквозь замочную скважину…
– Да будет вам, – сказал я, и мы вышли на улицу. – Забудьте.
Мы деловито шли по Лубянке, мимо «Cтрелы» – закрытого распределителя НКВД, мимо московского управления в прекрасном особняке, за фигурным забором, хотели было свернуть на Кузнецкий, но двинулись к метро. «Детского мира» еще не было, был еще Лубянский пассаж и отличный ресторанчик в подвале, на углу Рождественки. Туда мы не пошли, а перебежали на другую сторону, к метро «Дзержинская». Там, в угловом доме, тогда был продовольственный магазин. Мы переглянулись и вошли.
Боже, как иногда ярко запоминаются отдельные, вроде бы несущественные сценки многолетней давности. Я терпеть не могу словосочетания «как сейчас помню», но я действительно сейчас вспомнил, как он сказал: «Можно я куплю пол-литра?» Как я полез в карман. Как он произнес: «Разрешите, я приду в ваш дом с бутылкой?» Как я в ответ сказал: «Тогда я куплю закуску». Как он кивнул и показал на окно: «Встречаемся тут»…
Мы вышли из магазина и двинулись к метро. Солнце било нам в спину, и на тротуаре четкими силуэтами чернели наши тени. Две, примерно одного роста. И я подумал: вот мы идем вдвоем, как шли, наверно, Станиславский и Немирович-Данченко, как раз оттуда, из «Славянского базара», после того исторического разговора… И так же их тени рисовались на тротуаре, только одна высокая, в шляпе, другая сильно пониже, тоже в шляпе. А у нас не было шляп, и ветер, задувавший вдоль Никольской, вздыбливал наши волосы, и на черных тенях было видно, как поднимаются черные прядки…
Дома никого не было.
– Здорово, что мы пошли не на Рю де ля Пэ, а сюда. Большая квартира, а там как-то все давит, – сказал он.
Мы расставили бутылки, их оказалось две, я принес тарелки, разложил колбасу и свежий хлеб.
– Отличный батончик, – сказал он, помял горбушку.
Откупорили одну. Я достал из буфета хрустальные рюмки. Он звякнул одной о другую – дзыннь!
– Льем в семейные хрустали, – сказал он. – Ну, Сима, значит, какое-то время мы будем существовать если не вместе, то рядом. А?
