Мир постепенно приходит к гибели. Дети рождаются уродами, экономика рушится, общество погружается в хаос и это только начало. Тем временем квантовый физик пытается помочь своей подруге оправиться от изнасилования.
Черт, да она сама во всем виновата.
Нет. Нет, так неправильно. Но боже, только посмотрите на это место: чего она ожидала, живя здесь?
На тротуаре размазано пятно засохшей крови с метр диаметром, ржавый фон для разбитых бутылок и переломанного скелета десятискоростника. Все такое большое. Эта зубчатая структура, такая вещественная и зримая, пугает меня. Я не могу отвести глаз от пятна, ищу хоть какой-то намек на невидимую сложность. Хочу погрузиться в знакомые порядки величин, залезть внутрь: найти мертвые эритроциты, молекулы железистого гемоглобина, одиночные атомы, танцующие в успокаивающих оболочках квантовой неопределенности.
Но не могу. Это просто безликая красно-коричневая клякса, и я вижу лишь то, что она была частью кого-то вроде меня.
Она не отвечает. Я звоню уже минут пять.
Вокруг никого не видно, я – единственный житель этого промежутка времени: все жертвы скрылись в убежищах, а монстры пока не выбрались наружу. Но они придут, исполнители дела Дарвинова, всегда готовые искоренить неприспособленных.
Я снова жму на кнопку:
– Джен, это я, Кит.
Почему она не отвечает? Не может? К ней кто-то вломился? Или…
Или она просто хочет побыть одна? Она же так сказала по телефону?
Так чего я тут стою? Я ей даже поверил. И дело не в том, что я беспокоюсь о ее безопасности. Тут скорее вопрос процедуры: когда твою лучшую подругу изнасиловали, надо помогать. Поддерживать. Таково правило, даже сейчас. А Дженет – моя подруга по любому определению этого термина.
Где-то вдалеке слышится звон разбитого стекла.
– Джен…
Если я уйду прямо сейчас, то вернусь, пока не станет слишком поздно. Солнце зайдет минут через двадцать. Идея все равно была туповата.
Я отворачиваюсь от ворот, и тут позади что-то щелкает. Я оглядываюсь; на домофоне горит зеленая лампочка. Касаюсь сетки, едва-едва, одергиваю руку еще до малейшего контакта. Снова, теперь уже дольше. Разряда нет. Ворота открываются внутрь.
Из громкоговорителя ни звука.
– Джен? – говорю я улице.
Спустя секунду она ответила:
– Заходи, Кит. Я… я рада, что ты пришел…
Пятый этаж, Дженет запирает за мной дверь. Опирается на стену, пока я прохожу внутрь.
Я слышу, как она скованно, медленно шаркает за мной по коридору. В гостиной проходит к холодильнику, в глаза не смотрит.
– Выпить хочешь?
– А есть выбор?
– Небогатый. Молока нет, грузовик опять угнали. Но есть пиво.
Голос у нее сильный, даже звонкий, но ходит она так, словно над ней уже взяло власть трупное окоченение. Каждое движение словно причиняет ей боль.
Комната освещена тускло: лампа с оранжевым абажуром в углу, телевизор с отключенным звуком. Когда она открывает холодильник, голубоватый свет разливается по синякам на лице. Один глаз у Дженет опух.
Она закрывает дверцу. Лицо погружается в милостивое затмение. Она выпрямляется постепенно, поворачивается ко мне, сжимая бутылку в руке. Я беру ее без лишних слов, аккуратно стараясь не касаться ладони.
– Тебе не нужно было приходить, – говорит Дженет. – У меня все нормально.
Я пожимаю плечами:
– Просто подумал, если тебе что-то нужно…
На опухшем лице улыбка едва заметна. Даже она, кажется, приносит боль.
– Спасибо, но я кое-что купила, когда возвращалась из участка.
– Дженет, мне так жаль.
А как еще сказать-то? «Это не твоя вина, а моя». Я должен был не соглашаться. Я и сейчас хочу.
– Это моя вина, – настаивает она, хотя я ничего так и не произнес. – Я могла все предвидеть. Простой сценарий, предсказуемый итог. Надо было раньше понять.
– Боже, Джен, так почему ты все еще тут живешь?
Прозвучало как обвинение.
Она смотрит в окно. Уже стемнело, видны пожары на восточной стороне.
Я перевожу взгляд туда же, куда она, но успеваю заметить крохотное темное пятно на асфальте внизу. Здесь когда-то жили семьи. Сейчас апрель. Уже довольно тепло, и дети могли бы играть там, на тротуаре. Есть люди, которые думают, что где-то там, не здесь, все по-прежнему так и идет. Где-то далеко от этого изуродованного места, там, где волна вероятности разбилась, явив реальность спокойнее. Хотел бы я в это верить. Мысль о том, что в какой-то другой временной линии дети по-прежнему играют снаружи, хотя бы чем-то утешала.
Но тот мир, если даже он существует, откололся от нашего очень-очень давно. Три, может, четыре года назад…
– Все произошло так быстро, – бормочу я.
– Катастрофа-складка, – равнодушно замечает Дженет, по-прежнему глядя в окно. – Изменение не постепенно, Кит, и ты об этом постоянно забываешь. Все болтается, пока не достигнет точки разрыва, и тогда раз! Новое равновесие. Как с обрыва упасть.
Так она видит мир: не как реальность, а как траекторию в фазовом пространстве. Ее чувства получают ту же информацию, что и мои, но все, что она видит, кажется таким чужим…
– Какой обрыв? – спрашиваю я. – Какая точка разрыва? Что разорвалось-то?
– Неужели ты не веришь в то, что они говорят?
